ПРАЗДНИК СЛОВА

 

Небо Московии светлой сенью

вновь озарило кресты и главы;

снежною глыбою храм Успенья

словом святым воспевает славу.

 

К этим вершинам восходит Вечность –

голосом бронзы, славянской речью.

 

Словом «Задонщины», древней песней

полнится Площадь, подобно чаше;

музыка веет небесной вестью

и повторяет молитвы наши.

 

Что одолеет любые дали?!

Что переломит любые ковы?!

Крепче алмаза, прочнее стали –

только бессмертие, только Слово!

 

Роман СЛАВАЦКИЙ

 

 

 

ПАСХА

В то утро Магдалина тихо шла

к Нему в запечатленную гробницу,

чтобы потом у входа рухнуть ниц – и

коснуться благодатного Чела.

 

Но гулкая скала пуста была;

казалось ей, что это только снится.

Как будто смуглый камень – Плащаница

на грани Гроба – тайною легла.

 

И здесь, под этой каменною сенью,

пылающею правдой Воскресенья

сквозь мёртвую плотину – хлынул свет,

 

И гулкое молчанье раскололось,

и внятно ей сказал Предвечный Голос,

что мир спасён! Что смерти больше нет.

 

Роман СЛАВАЦКИЙ

 

ПАСХАЛЬНЫЕ КОЛОКОЛА

Быстро-быстро промчались впечатления вчерашнего дня и Великой ночи: плащаница в суровой холодной темноте собора, воздержание от еды до разговения, дорога в церковь в тишине и теплоте апрельского синего вечера, заутреня, крестный ход, ликующая встреча восставшего из гроба Христа, восторженное пение хора, подвижная, радостная служба, клир в светлых сияющих парчовых ризах, блеск тысяч свечей, сияющие лица, поцелуи; чудесная дорога домой, когда так нежно сливаются в душе усталость и блаженство, дома – огни, добрый смех, яйца, кулич, пасха, ветчина и две рюмочки сладкого портвейна; глаза слипаются; в доме много народа, поэтому тебе стелят постель на трёх стульях, поставленных рядком; погружаешься в сон, как камень падает в воду.

Утром проснулся я, и первое, ещё не осознанное впечатление большой – нет! – огромной радости, которой как будто бы пронизан весь свет: люди, звери, вещи, небо и земля. Побаливает затылок, также спина и ребра, помятые спаньем в неудобном положении на жесткой подстилке, на своей же кадетской шинельке с медными пуговицами. Но что за беда? Солнце заливает тёплым текучим золотом всю комнату, расплескиваясь на обойном узоре. Господи! Как ещё велик день впереди, со всеми прелестями каникул и свободы, с невинными чудесами, которые тебя предупредительно ждут на каждом шагу!

Как невыразимо вкусен душистый чай (лянсин императорский!) с шафранным куличом и с пасхой, в которой каких только нет приправ: и марципан, и коринка, и изюм, и ваниль, и фисташки. Но ешь и пьёшь наспех. Неотразимо зовёт улица, полная света, движения, грохота, весёлых криков и колокольного звона. Скорее, скорее!

На улице сухо, но волнующе, по-весеннему, пахнет камнем тротуаров и мостовой, и как звонко разносятся острые детские крики! Высоко в воздухе над головами толпы плавают и упруго дергаются разноцветные воздушные шары на невидимых нитках. Галки летят крикливыми стаями… Но раньше всего – на колокольню!

Все ребятишки Москвы твёрдо знают, что в первые три дня Пасхи разрешается каждому человеку лазить на колокольню и звонить, сколько ему будет удобно. Даже и в самый большой колокол!

Вот и колокольня. Темноватый ход по каменной лестнице, идущей винтом. Сыро и древне пахнут старые стены. А со светлых площадок всё шире и шире открывается Москва.

Колокола. Странная система верёвок и деревянных рычагов педалей, порою повисших совсем в воздухе, почти наружу. Есть колокола совсем маленькие: это дети; есть побольше – юноши и молодые люди, незрелые, с голосами громкими и протяжными: в них так же лестно позвонить мальчугану, как, например, едучи на извозчике, посидеть на козлах и хоть с минуту подержать вожжи. Но вот и Он, самый главный, самый громадный колокол собора; говорят, что он по величине и по весу второй в Москве, после Ивановского, и потому он – гордость всей Пресни.

Трудно и взрослому раскачать его массивный язык; мальчишкам это приходится делать артелью. Восемь, десять, двенадцать упорных усилий и, наконец, – баммм… Такой оглушительный, такой ужасный, такой тысячезвучный медный рёв, что больно становится в ушах и дрожит каждая частичка тела. Это ли не удовольствие?

Самый верхний этаж – и вот видна вокруг вся Москва: и Кремль, и Симонов монастырь, и Ваганьково, и Лефортовский дворец, и синяя изгибистая полоса Москва-реки, все церковные купола и главки: синие, зелёные, золотые, серебряные… Подумать только: сорок сороков! И на каждой колокольне звонят теперь во все колокола восхищённые любители. Вот так музыка! Где есть в мире такая? Небо густо синеет – и кажется таким близким, что вот-вот дотянешься до него рукою. Встревоженные голуби кружатся стаями высоко в небе, то отливая серебром, то темнея.

И видишь с этой верхушки, как плывут, чуть не задевая за крест колокольни, пухлые серьёзные белые облака, точно слегка кружась на ходу.

Александр КУПРИН

 

 

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ПИСЬМО

Рождественская открытка

Это было несколько лет тому назад. Все собирались праздновать Рождество Христово, готовили ёлку и  подарки. А я был одинок в чужой стране: ни семьи, ни друга; и мне казалось, что я покинут и забыт всеми людьми. Вокруг была пустота и не было любви: дальний город, чужие люди, черствые сердца. И вот в тоске и унынии я вспомнил о пачке старых писем, которую мне удалось сберечь через все испытания наших чёрных дней. Я достал её из чемодана и нашёл это письмо. Это было письмо моей покойной матери, написанное двадцать семь лет тому назад. Какое счастье, что я вспомнил о нём! Пересказать его невозможно, его надо привести целиком.
«Дорогое дитя мое, Николенька.
Ты жалуешься мне на своё одиночество, и если бы ты только знал, как грустно и больно мне от твоих слов.
С какой радостью я бы приехала к тебе и убедила бы тебя, что ты не одинок и не можешь быть одиноким. Но ты знаешь, я не могу покинуть папу, он очень страдает, и мой уход может понадобиться ему каждую минуту. А тебе надо готовиться к экзаменам и кончать университет.
Ну, дай я хоть расскажу тебе, почему я никогда не чувствую одиночество.
Видишь ли ты, человек одинок тогда, когда он никого не любит.
Потому что любовь вроде нити, привязывающей нас к любимому человеку. Так ведь мы и букет делаем.
Люди – это цветы, а цветы в букете не могут быть одинокими.
И если только цветок распустится как следует и начнёт благоухать, садовник и возьмёт его в букет.
Так и с нами, людьми.
Кто любит, у того сердце цветёт и благоухает; и он дарит свою любовь совсем так, как цветок свой запах.
Но тогда он и не одинок, потому что сердце его у того, кого он любит: он думает о нём, заботится о нём, радуется его радостью и страдает его страданиями.
У него и времени нет, чтобы почувствовать себя одиноким или размышлять о том, одинок он или нет.
В любви человек забывает себя; он живет с другими, он живёт в других. А это и есть счастье.
Я уж вижу твои спрашивающие голубые глаза и слышу твоё тихое возражение, что ведь это только полсчастья, что целое счастье не в том только, чтобы любить, но и в том, чтобы тебя любили.
Но тут есть маленькая тайна, которую я тебе на ушко скажу: кто действительно любит, тот не запрашивает и не скупится. Нельзя постоянно рассчитывать и выспрашивать: а что мне принесёт моя любовь? а ждёт ли меня взаимность? а может быть, я люблю больше, а меня любят меньше? да и стоит ли мне отдаваться этой любви?..
Всё это неверно и ненужно; всё это означает, что любви ещё нету (не родилась) или уже нету (умерла).
Это осторожное примеривание и взвешивание прерывает живую струю любви, текущую из сердца, и задерживает её. Человек, который меряет и вешает, не любит.
Тогда вокруг него образуется пустота, не проникнутая и не согретая лучами его сердца, и другие люди тотчас же это чувствуют.
Они чувствуют, что вокруг него пусто, холодно и жёстко, отвертываются от него и не ждут от него тепла.
Это его ещё более расхолаживает, и вот он сидит в полном одиночестве, обойдённый и несчастный…
Нет, мой милый, надо, чтобы любовь свободно струилась из сердца, и не надо тревожиться о взаимности.
Надо будить людей своей любовью, надо любить их и этим звать их к любви. Любить – это не полсчастья, а целое счастье. Только признай это, и начнутся вокруг тебя чудеса.
Отдайся потоку своего сердца, отпусти свою любовь на свободу, пусть лучи её светят и греют во все стороны. Тогда ты скоро почувствуешь, что к тебе отовсюду текут струи ответной любви.
Почему?
Потому что твоя непосредственная, непреднамеренная доброта, твоя непрерывная и бескорыстная любовь будут незаметно вызывать в людях доброту и любовь.
И тогда ты испытаешь этот ответный, обратный поток не как «полное счастье», которого ты требовал и добивался, а как незаслуженное земное блаженство, в котором твоё сердце будет цвести и радоваться.
Николенька, дитя моё.
Подумай об этом и вспомни мои слова, как только ты почувствуешь себя опять одиноким.
Особенно тогда, когда меня не будет на земле.
И будь спокоен и благонадёжен: потому что Господь – наш садовник, а наши сердца – цветы в Его саду.
Мы оба нежно обнимаем тебя, папа и я.
Твоя мама».
Спасибо тебе, мама!
Спасибо тебе за любовь и за утешение. Знаешь, я всегда дочитываю твоё письмо со слезами на глазах.
И тогда, только я дочитал его, как ударили к рождественской всенощной.
О, незаслуженное земное блаженство!
Иван Ильин        

 

«БЛАГОВЕСТНИК» №10-2016

Покров над Коломной

ПОКРОВ

Распрощались пернатые стаи…
И с молитвой осенних ветров
на родимую землю слетает
долгожданный и светлый Покров,

и звенят колокольные хоры
над Коломенским вольным простором!

И под этим Священным Покровом
поминает и славит народ
и победный поход с Куликова,
и суровый Двенадцатый год.

Каждый раз – из палящей стихии
мы вставали сильнее стократ!
…Вот и нынче – укроет Россию
нерушимый Небесный Царьград!

Роман СЛАВАЦКИЙ

 

БОБРЕНЕВСКАЯ ДАЛЬ

Словно стрелою упругою,
памятный год отошёл…
И золочёной кольчугою
блещет Бобреневский дол.

А за оградой обители
храмы – как сказочный град –
по-над равниной молитвенной
дышат огнями лампад!


Роман СЛАВАЦКИЙ

 

МОЛИТВА

...А я молю Создателя в ночи:
Яви ко мне отеческую милость.
Не погаси, Господь, моей свечи,
Покуда в жизни всё не совершилось.

Пошли мне щедрость многоснежных зим,
Весны разлив и лета короб полный,
Чтобы раздать долги друзьям своим,
А о врагах – худого не припомнить.

Чтоб не истлеть от жизни в стороне,
Чтоб сердце билось молодо, тревожно,
Чтоб не сказали после обо мне:
"Явился в мир – а прожил так ничтожно..."

Виктор МЕЛЬНИКОВ

 

ПОРФИРИЕВЫ ЧЕТКИ

Старец Порфирий

На исповеди духовник посоветовал мне найти книгу «Цветослов советов». Текст книги составлен доктором богословия Константином Караколи как некий сборник бесед, личных воспоминаний прихожан, а также выдержек из периодических изданий  и книг  об отце Порфирии Кавсокаливите, греческом монахе, жившем в двадцатом веке.
 Имя своё будущий старец получил не от родителей при рождении, а в 20-летнем возрасте от Синайского архиепископа Порфирия, который был так поражен горними дарованиями  и мудростью юноши, что даже даровал ему свое имя.
Отец Порфирий прожил долгую и непростую жизнь. С отрочества состоял послушником в одном из афонских монастырей. Переехав в Афины, был назначен настоятелем храма при центральной поликлинике. Имея от Бога дар исцелять людей, он больше тридцати лет помогал врачам с постановкой диагноза и лечением больных, сам с мужеством и верой перенося  множество своих болезней. Почил в своей келье вдали от мира по-монашески скромно. Он всячески стремился к безвестности и даже свои мощи завещал монахам спрятать вне могилы, так как не хотел, чтобы к ним началось паломничество. Но Божьи дела прославили его.
Материалы книги – тому подтверждение. В них собраны описания встреч с людьми разного возраста, социального статуса, вероисповедания и национальности. Нет запретных тем, любая важна:  о любви  ли Христовой, о несправедливости, болезнях, законе, браке,  ссорах, чрезмерном почитании старцев; о диаволе, парламентских выборах, смерти, божественном причащении, тщеславии, посте, сновидениях, питании, любознательности… – обо всём, что беспокоит, чем живёт человек.
Со времен студенчества читаю умные книги, а это именно такая книга, с карандашом в руке. Подчеркнутое перечитываю, передумываю, перелистывая страницу за страницей бессчетное количество раз. Будто передвигаю бусины на четках. И не знаешь, где конец, где начало… Читаю…
Милостыня. Она не только в деньгах. «…Окажи помощь вот какую: разговаривай с теми, кто рядом, выслушивай их, посиди вместе с ними, чтобы они не чувствовали себя одинокими…».
Болезни. «…Человек заболевает тогда, когда начинает биться с людьми и обстоятельствами… Но болезнь – это Божье посещение. Здоровый и богатый находится далеко от дверей Рая…».
О чём молиться. «…Молитесь о том, чтобы я стал хорошим, а не о том, чтобы мне было хорошо… ».
О Священном Писании. «...Читай больше, чтобы просветился твой ум.  Премудрость Божия не приходит к человеку сама по себе. Мы должны просить ее у Бога. Зачем мы гоним тьму, давайте зажжем свет!...».
Рассудительность – свобода. «…Прежде чем сделать что-то хорошее, надо хорошо подумать…».
Исповедь – покаяние – духовник. «…Чем дальше человек от Бога, тем больше у него в жизни переживаний и расстройств…  Для покаяния годы не нужны. Покаяние подобно молнии… Требуется особая осторожность в выборе духовника. Ищи освященного, а не обмирщенного. Хорошие духовники есть, но они незаметны, поскольку исполнены смирения…».
Чувствительность. «…Нет ничего хуже, чем быть излишне чувствительным; она является первопричиной всех заболеваний…».
Скорби – уныние – стресс. «…Очищай ум свой от помыслов, которые подавляют тебя и приносят скорбь. Встретившись с трудностями, не растеряйся и не впадай в отчаяние. Делай все спокойно и с молитвой. Когда душа взбудоражена, она помрачает ум, и он утрачивает остроту зрения…».
Монах – монастырь. « … По нужде не становись монахом. … Не замыкайся в себе, не терзайся сомнениями о завтрашнем дне. Будь радостен… Люби ближних вместе с их недостатками. Господь сам позаботится о них…».
Дети и молодёжь. «…Сходите в детский дом.  Посмотрите, как дети жаждут любви. А чем отличаются от них дети, которых родители не любят? Они такие же сироты… Родители должны благословлять, а не осыпать проклятиями своих детей… Мы должны успеть, пока детям не исполнилось 12 лет, наставить их своим добрым примером…».
Свекровь. «…Когда сближение приносит духовный вред, разделение является меньшим злом…».
Молитва. «…Непрестанно творите умную молитву. О чём просить на молитве? Ни о чём! Бог лучше знает, что тебе больше всего нужно. Проси в молитве от Бога, чтобы на тебе свершилась Его воля. Это принесёт больше пользы, чем другие просьбы…».
Смирение. «…Смиренный человек –  не нечто безразличное. Он сознает своё положение и не теряет индивидуальности…. Печалится, но не отчаивается… Скорбит, но не пресмыкается и не впадает в гнев…».
По словам богослова,  составителя книги, монаха все слушали по-разному. Каждый – согласно духовной зрелости. Те, кто понимал пользу наставлений, затворяли уста и открывали уши, боясь пропустить даже самую малость. Люди приходили за одним даром, подсказкой в жизни, а получали сотни.
На вопрос прихожанина, можно ли законспектировать беседу с ним, отец Порфирий отвечал: «Нет совершенно никакой необходимости записывать то, что я говорю. Внимательно читай Евангелие, и ты увидишь, что в нём всё это написано…»
Движутся по кругу бусины-слова, приводят мысли в порядок. Застревают в голове, в душе оставляют след. Конечно, у каждого – свой!
Наталья ТУРЧИНА

 

ДЕТСКАЯ МОЛИТВА

Рис. Василия ХРУЛЁВА

На Новый год к бабушке Акулине в маленькую деревню приехала внучка Маша. Через три дня родители уехали в город, а Машу на неделю оставили.
Маше очень нравилось, когда бабушка называла её по-взрослому: «мать моя».
– Ну, мать моя, подымайся.
– Так рано?!
– Как рано? Куры уж два яичка тебе снесли, а Васька усатый мыша поймал.
– Тоже мне? – хитро прищурилась Маша.
– Вставай, вставай, соня, а то я в церковь опоздаю.
– А я? Ты что же, меня не возьмешь?
– Да ведь, мать моя, родители твои строго-настрого мне перед отъездом наказали ни про Бога, ни про церковь тебе не рассказывать.
– А почему?
– Потому, мол, что Бога нет, а в церковь только неграмотные старушки ходят.
– А на самом деле Бог есть?
– Конечно, есть, – перекрестилась бабушка, – вот Он, – и показала на темную икону в углу.
Маша в длинной белой рубахе прошла через всю избу к иконе, влезла на стул и долго глядела на кроткую красивую женщину с ребенком на руках.
– Вот этот маленький мальчик – Бог? – удивилась она. – А это его мама?
– Да. Младенца зовут Христом, а Богородицу, как и тебя, – Мария.
– Правда?! – ахнула Маша.
Маленький теплый оroнёк от лампады вздрогнул, и в его неверном свете Маше показалось, что Богородица чуть заметно улыбнулась.
Она удивленно оглянулась на бабушку: видела ли она, но бабушка старательно отрезала от большого каравая душистые ломти черного хлеба.
– Ну, ты пока ешь, а я в церковь схожу. Праздник сегодня большой – Рождество Христово.
– А где Он родился, в Москве?
– Нет, в жаркой стране Палестине, в простой пещере, где коровы да козы жили.
– Если ты меня с собой не возьмёшь, – серьёзно сказала Маша, – я вот так, босая, в одной рубахе, выйду на двор и закоченею на холоде.
– Что ты, что ты, мать моя! – испугалась бабyшкa. – Ладно уж… пойдём.
Ах, какой чистый, искристый снег засыпает на Рождество всю Россию! Идут Машенька с бабушкой по белому хрустящему ковру в церковь, а за ними толстый Baськa торопится, будто его звали.
На краю села, на белом пригорке, ждала их маленькая разрушенная церковь. Ни крестов, ни куполов, ни самой крыши на ней не было. Одни стены. Снег тихо кружился внутри церкви и падал на седую голову старенького священника. Он стоял по колени в снегу, а в руках держал праздничную икону.
Мягкий теплый свет шёл от неё. Ни одна снежинка не упала на счастливую
Богородицу в пещере рядом со спеленатым Младенцем.
«Как хорошо, что маленький Христос не в России родился, – думала озябшая Маша. – Он бы у нас замёрз. И в пещерах наших не коровы, а волки живут».
После молитвы батюшка сказал:
– Братья и сестры! Семьдесят лет назад пришёл в Россию антихрист и внушил неразумным детям сатанинские помыслы, и стали они уничтожать друг друга, веру христианскую и святые храмы. Вот и наша церковь сколько лет калекой простояла, и не позволяли нам помочь ей и молиться здесь.
Горячая капля упала сверху на Машину щеку. Она удивлённо подняла глаза и увидела, что бабушка Акулина, низко опустив голову, горько плачет.
– Бабушка, ты чего? – прошептала Маша.
– Но вот вчера, – продолжал священник, – перед Светлым Рождеством Христовым отдали нам церковь и позволили отремонтировать её. Только вот денег не дали,  – смущенно закончил батюшка.
– Ничего, отец Александр, не печалься, – бодро сказал дед Степан. – Бог нас не оставит, да и мы святому делу поможем.
Он сунул два пальца за рваную подкладку старой, как он сам, шапки и выудил оттуда 10 рублей. Видать, от старухи спрятал для каких-то своих дел.
– А ну, православные, поможем кто чем может, – и бросил в шапку свою заветную десятку.
Потянулись к шапке руки с рублями немногих стариков, что пришли в церковь, а бабушка Акулина торопливо развязала белый платочек, достала аккуратно сложенные деньги и сунула Маше в руку.
– Пойди, положи в шапку.
– Не... Я боюсь. Ты сама положи.
– Мне нельзя, – горестно сказала бабушка и подтолкнула Машу к деду Степану.
– Тебе кто же, красавица, столько денег дал? – удивился дед.
– Бабушка Акулина, – испугалась Маша.
– Ой, Акулина, никак, всю свою пенсию отдала? – ахнула тетка Варя. – На что жить-то теперь будешь?
– Да козу продам или кур, – смутилась бабушка.
– Спаси тебя Бог, Акулина, – тихо сказал священник. – А как внучку-то звать?
– Мария.
– Ты первый раз в церкви?
– Да, – пролепетала Маша.
– Ну вот, не только Христос сегодня родился, но ещё одна христианская душа.
Потом наклонился и сказал ей тихонечко на ушко:
– Ты сегодня попроси у Господа, что хочешь, и Он обязательно это исполнит.
– Правда? – удивилась Маша.
Когда шли домой, Маша часто поглядывала снизу на бабушку и всё хотела спросить её, но та шла молча и о чём-то думала. Наконец Маша не выдержала:
– Бабушка, а почему тебе нельзя деньги в шапку класть?
Бабушка остановилась, оглянулась на церковь и сказала:
– А потому, что церковь эту муж мой с товарищами своими разорил.
– Дедушка Ваня?! – испугалась Маша.
– Да. Приехал в 20-м году из города какой-то начальник с наганом, собрал их, дураков молодых, сказал, что Бога нет, и приказал. А они и рады стараться. С хохотом крест наземь своротили и крышу раскидали.
Маша, не веря, стояла с открытым ртом.
– А потом?
– А потом, через много лет, прибежал мой Ваня как-то вечером с поля белый, как снег, дрожит весь. Что такое? – спрашиваю. А он, будто безумный, на меня глядит и шепчет: «Иду я, – говорит, – сейчас мимо церкви, смотрю, возле неё кто-то в длинной белой рубахе стоит. Что такое? Подошёл, гляжу: какой-то парнишка. Волосы, будто золотые, лицо какое-то невиданное, и плачет. «Тебя кто обидел?» – говорю.
А он мне: «Ты, Иван!» – «Как это?» – спрашиваю. «Ведь это ты сломал мою
церковь!» – говорит. «Да ты кто?» – «Я, – говорит, – Ангел её». И исчез. Это что же, Акулина, значит, Бог есть?» И с той ночи спать перестал, а потом заболел и умер. А перед смертью так плакал, бедный...
До самого вечера Маша сидела у окна, думала и рассеянно гладила разомлевшего от счастья толстого Ваську.
– Ну, мать моя, – сказала бабушка, – одевайся. Пошли по обычаю родителей греть.
– Кого греть? – не поняла Маша, но быстро оделась и выскочила во двор.
А посередине синего-синего от луны двора куча старой соломы лежит. Бабушка перекрестилась и зажженной свечой подожгла её. Жаркий огонь охватил сено, высокий столб белого дыма взвился в чёрное звёздное небо.
– Ой, бабушка, гляди! – вскрикнула Маша. – По всей деревне костры зажгли!
– Вот и хорошо, вот и погреем на том свете родителей своих.
– А... дедушку тоже погреем? – неуверенно спросила Маша.
Бабушка глядела в то место на небе, куда упирался столб дыма, и тихонько кивала.
– Может, она там своего мужа разглядела? – подумала Маша и спросила:
– А ты дедушку простила?
– Я-то простила, а вот Господь простил ли? Не наказал ли его на небе какой страшной карой?
Когда вернулись с мороза в тёплую избу, бабушка из таинственного тёмного подпола принесла большую миску квашеной капусты с красными капельками клюквы и тугих мочёных яблок, а из печи вытащила крепенький, поджаристый пирог с грибами.
– Ну, внученька, со Светлым Рождеством тебя! – улыбнулась бабушка. – А вот от меня подарочек.
И подала маленький свёрточек.
Маша осторожно развернула пожелтевшую газету и ахнула. Кроткая Богородица с младенцем на руках застенчиво улыбалась ей с маленькой иконы. – Бабушка, – не сводя глаз с Христа, тихо спросила Маша, – я уже могу попросить у Него?
– Проси, проси. Он никогда детям не отказывает.
– Дорогой Господи! – с верой сказала Маша. – Пожалуйста, не ругай на небе моего дедушку. Прости его. А я Тебя буду любить сильно-сильно. Всю жизнь. Твоя Мария.
Григорий Юдин
От редакции
Обычай устраивать костры на Рождество есть у некоторых православных народов. Например, сербы в Святую ночь сжигают сухие дубовые ветви – бадняк. Это символ тепла, которое Бог даёт людям, чтобы они согрели свои души. В селе, где живёт бабушка  Маши, эта традиция за безбожные десятилетия, видоизменилась, тем более, что здесь  долго не было ни действующего храма, ни священника.



Вифлеемская звезда
Дитя судьбы, свой долг исполни,
Приемля боль как высший дар…
И будет мысль – как пламя молний,
И будет слово – как пожар!

Вне розни счастья и печали,
Вне спора тени и луча.
Ты станешь весь – как гибкость стали,
И станешь весь – как взмах меча…

Для яви праха умирая,
Ты вдаль веков продлишь свой час,
И возродится чудо рая,
От века дремлющее в нас, –

И звездным светом –  изначально –
Омыв всё тленное во мгле,
Раздастся колокол венчальный,
Ещё неведомый земле!
Юргис Балтрушайтис

В день Рождения Христа
В мир вернулась красота.
Январский лёд сиянье льёт.
Январский наст пропасть не даст.
Январский снег нарядней всех:
Днём искрометный и цветной
И так сияет под луной.
И каждый из январских дней
Чуть-чуть, но прежнего длинней.
И так пригоден для пиров
И встреч – любой из вечеров.
Валентин Берестов

 

 

МОНОГАРОВСКИЙ ХРАМ

Храм в Моногарове

Моногарово, Моногарово…
дождик сеется пылью звёзд.
Сиротеет у храма старого
позабытый людьми погост.

Льются капли над старой фрескою,
льётся Время волной морской.
Где-то здесь – отец Достоевского
вековечный обрёл покой.

Где-то здесь – материнским окликом
остановленный, гений наш
всё искал в этом храме-облаке
детских лет золотой мираж.

Но распалось воспоминание
на бурьян и на дичь вокруг;
только сходит зарёю раннею
на руины – Незримый Дух.

К этим стенам забытым – кого вести,
и кому – жечь огни молитв?
Только сердце в ожогах совести
отчего-то ещё болит.
Роман СЛАВАЦКИЙ

 

Святочный рассказ
РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ГУСЬ

Рисунок В.Хрулёва

В то субботнее морозное утро я рано освободился с работы и, не садясь в автобус, прошёл две остановки до дома пешком. Уж очень было хорошо! Вокруг необычно тихо. Падали крупные снежинки. Они легко укладывались на землю, сохраняя свои филигранные очертания. На окнах красовались фантастические узоры. Сама природа напоминала о приближении Рождества Христова.
Чтобы никого не разбудить, я тихо открыл дверь и, войдя в квартиру, к своему удивлению, никого в ней не обнаружил. На столе меня ждала записка с сообщением, что жена с детьми уехала в город Рыльск к одному очень известному батюшке. Вернуться намеревались в воскресенье ночью.
Я никогда не слышал о Рыльске. Достав атлас, обнаружил, что это город в Курской области. Любопытство не покидало меня, и я позвонил своему приятелю – директору воскресной школы, чтобы узнать про священника, к которому в такую даль поехала с детьми жена.
Он мне рассказал, что это наместник Рыльского Свято-Николаевского мужского монастыря ­­– архимандрит Ипполит (Халин). Отец Ипполит очень уважаемый в православном мире пастырь, к нему ездит много молодёжи. Обращаются за советом, утешением, решением жизненных проблем. Он удивительно добр, и о нём написано несколько книг, одна из них так и называется: «Самый добрый батюшка на земле». Внешне он богатырского телосложения, немного сутуловатый, с большими, широкими и удивительно мягкими ладонями. Услышав всё это, я очень пожалел, что не еду с семьёй в поезде «Москва-Курск».
Прошла суббота, наступил воскресный вечер, я с нетерпением ждал возвращения домочадцев. Где-то заполночь раздался звонок. Открыл дверь. Передо мной  стоял четырёхлетний Миша с большим живым белым гусём в руках, мордашка его сияла. За ним тоже смеющиеся и очень довольные жена с двумя старшими детьми Женей и Димой. В прихожей, перебивая друг друга, ребята стали рассказывать о путешествии. Гуся пустили на пол. Он не уходил, опасливо на меня поглядывая. Мы пошли на кухню, и там за трапезой жена повела свой рассказ.
*     *      *
Приехали в Рыльск в субботу во второй половине дня. В поезде говорили о монастыре и об отце Ипполите, молились, готовились к исповеди. По дороге к монастырю они встретили огромное стадо гусей, которое сопровождал хозяин с длинной хворостиной в руках. Миша, поражённый таким зрелищем, громко закричал: «Смотрите, какая гора гусей!» Хозяин расхохотался: «Как здорово ты сказал – гора гусей! Прямо уморил!» И он опять рассмеялся.  «Вы, наверное, в монастырь? А сами-то издалёка?» Узнав, что из Москвы, оживился.     Оказывается, его сын учится в столичном техникуме. Потом он посмотрел на Мишу: «Парень! А ведь ты крепко замёрз. Вот что! Возьми от меня подарок на Рождество!» Он схватил первого попавшегося здоровенного белого гуся и подал его изумлённому    сыну. «Он тебя ещё и обогреет!» Когда жена стала благодарить и отказываться,    Миша вцепился в гуся и собирался зареветь не на шутку. «Берите, берите, видите, как они пришлись друг к другу!» Гусь и правда сидел спокойно на руках.  «Может, и моего сына кто приветит в Москве!» – хозяин был очень доволен сделанным подарком. «Это хорошо, что вы в монастырь приехали. У нас батюшка особый,» – и, попрощавшись, погнал своё стадо.
Несли гуся по очереди. Монастырь был разрушен, но уже восстанавливался. Перед храмом стояло довольно много людей, в основном –  приезжие. Миша забрал гуся и уверенно двинулся к церковным дверям. «Ты куда? – остановила его бойкая старушка. – В храм с этой тварью нельзя!» – строго предупредила она. Жена и братья стали  уговаривать Мишу отдать гуся или отнести куда-нибудь. Он же, изо всех сил прижав птицу к груди, категорически отказался. Было видно, что никому его не отдаст.
Окружающие оживились, слышался смех, последовали советы, включая использование гусятницы. Из домика неподалёку вышел молодой рыжий монах:  «Братия, что случилось?»  «Да вот, малец с гусём хочет в храм зайти!» – объяснил кто-то. Монах погладил гуся и с улыбкой спросил Мишу: «Где ж ты его взял?» Сын насупился и посерьёзнел: «Мне его дядя подарил. Это теперь мой друг, его зовут Ян!» Такое имя было у его приятеля в детском саду. «Да, дела! – вздохнул монах, – но в храм с ним нельзя».  Миша удручённо опустил голову. «А с кем он приехал?» «Он с нами, мы из Москвы, – подошла жена, – вот по дороге подарили ему эту птицу». «Вот что! – монах потрепал Мишу по голове. – Друга бросать нельзя. Пойдёмте со мной!» – и он направился к хозяйственным постройкам. Человек двадцать двинулись за нами следом.
У сарая стояли две небольших будки. В одной была злющая собака, вторая –свободна. Монах отодвинул от собаки пустую будку: «Дай-ка мне его сюда!» Он взял у Миши гуся  и пустил его в собачий домик, а затем прикрыл вход валявшейся рядом доской. «Здесь ему хорошо будет, никто не возьмёт, собака охраняет. Только его кормить надо!» И, отряхнув руки, очень довольный решением вопроса, сказал собравшимся: «А теперь давайте поспешим на службу, всенощная вот-вот начнётся!»
Служба была длинной и проникновенной, но никто не устал. Миша спал на коленях у матери, братья молились, готовясь к исповеди у отца Ипполита. Но исповедовал другой священник. Тем не менее, все были довольны, посветлели лицами. Последование ко причастию было прочитано монахами сразу после службы.
Потом состоялась трапеза. Ели суп, кашу, варёную тыкву, монастырский хлеб. Всё было очень вкусно и сытно. Запасливый Миша прихватил с собой хлеба – для себя и для гуся.
Когда подошли к будке, собака уже не лаяла, гусь спал. Гостиницы для паломников тогда не было. Ночевали на полу в храме. Постелили ковры и улеглись на них рядом друг с другом. Было холодно, жена почти не спала, укрывая детей. Вышла из храма. Ещё несколько человек бодрствовали. Стояла совершенная тишина, на небе сияло множество звёзд. В ожидании утренней службы и встречи с отцом Ипполитом настроение было приподнятым.
В начале пятого всех разбудил звоном колокольчика послушник. Младшие дети вставать не хотели, а у старшего глаза были широко распахнутыми и счастливыми. «В монастыре встают рано, сейчас будет служба!» – строго сказал он братьям.
Служба прошла очень хорошо. Все причастились. Было радостно и празднично на душе. Впереди встреча с отцом Ипполитом. По дороге к батюшке навестили мишиного друга. Там уже несколько женщин кормили Яна. Мы тоже ему дали остаток хлеба. На приём к отцу Ипполиту шли с волнением, хотя знали о его бесконечной доброте. Из-за нездоровья батюшка смог принять только несколько человек. Все разошлись, а жена осталась, рассчитывая на чудо. И оно совершилось. Из покоев вышел уже знакомый рыжий монах. «А, это вы с гусём! – воскликнул он. – Не успели? Давайте ваши вопросы, батюшка ответит!» Жена передала ему написанные заранее вопросы. Минут через 15 монах вышел и, тепло улыбаясь, передал ответ отца Ипполита.
У будки с гусём их поджидал послушник с большой холщовой сумкой: «Это для гуся. Отец диакон распорядился». Птицу достали, посадили в сумку и несли её уже вдвоём. Гусь вёл себя удивительно спокойно.
Доехали до Москвы благополучно, но присутствие гуся в вагоне ночного поезда вызвало интерес и пересуды соседей. Все были в восторге, когда гусь загоготал при появлении контролёров. Ни  у кого не оставалось сомнений, что гуси спасли Рим.
*      *      *
И вот они дома. Гусь, переваливаясь, пришёл из прихожей на кухню и внимательно посмотрел на меня одним глазом, как бы спрашивая: «Что же ты будешь со мной делать?»  Я в свою очередь встретил тревожный взгляд Миши.  «Знаете что! Давайте сейчас спать, а завтра всё решим! Утро вечера мудренее!» Гусь спал в большой коробке у Миши на кровати.
Я долго не мог заснуть, ища решение. Помолившись,  задремал. Утром уже знал, как поступить. По дороге в детский сад  Миша спросил: «Что будет с Яном?»   «Что, что! Тебе подарили его для Рождественского стола. Жареный гусь с яблоками – красота!»  – я даже причмокнул губами. «Как, ты хочешь его съесть?» – чуть  не плача спросил сын. «Но ведь нельзя его дома держать, соседи в милицию жаловаться будут!»  «Но можно что-нибудь сделать, чтобы он жил!»  Я для видимости задумался, а потом с воодушевлением воскликнул: «Можно! Мы его отнесём в зоопарк. Там он подружится с дикими гусями, а мы будем его навещать!» Миша даже подпрыгнул от радости: «Он будет жить, его не съедят!»
Так мы и поступили. В детский сад не пошли, а Яна в сумке привезли в зоопарк.  Администратору, а ею оказалась весёлая женщина, рассказали всю историю. Она посмеялась, а потом похвалила, что мы не съели мишиного друга. Взяла гуся и пригласила нас весной его навестить. Жена с сыном так и сделали – были в зоопарке и видели Яна, но он к ним не подплыл.
Архимандрит Ипполит почил в 2002 году и похоронен в Рыльском монастыре. При нём произошло восстановление обители. Его благодарные почитатели ездят к нему на могилу, которая даже зимой покрыта живыми цветами.
Михаил СТРАХОВ

 

ДОЛГИЙ ПУТЬ К СЫНУ

Рис. В.КОРОЛЁВОЙ

Обычно к Рождеству мы стараемся подарить читателям святочный рассказ. Но на этот раз предлагаем реальную историю, ни чем не уступающую святочной.
Однажды утром я сидел в кафе напротив станции «Выхино» и пил чай, ожидая электричку на Коломну. Вдруг кто-то спросил:
− Не помешаю?
Я повернулся:
− Нет, пожалуйста!
Это был рослый, высокий мужчина. Он перешагнул через лавку и сел рядом. На стол он поставил пластиковый стаканчик с чаем и нераскупоренную бутылку пива.
− Не хотите? – и он чуть пододвинул ко мне бутылку.
− Нет, спасибо, а что же Вы сами?
− Хватит! Своё уже отпил, полгода в рот не беру!
− А зачем же Вы купили пиво?
− Да, наверное, по привычке.
Он отхлебнул чая.
− Я ведь двадцать лет почти пил, да так, что вспоминать страшно. А пиво... Думаю, вдруг кому плохо с похмелья, может, помогу, чтобы не мучился, как я раньше.
− А, если кто в запой  с этого пива войдёт?
Он вздохнул.
− Да, нехорошо это! – и отодвинул бутылку к середине стола.
Я присмотрелся к собеседнику. Крепкий, широкоплечий, но уже сутуловатый, лицо было с чертами, как будто вырубленными топором, с редкими, но грубоватыми морщинами. Волосы уже поредевшие, с густой проседью. Руки, лежавшие на столе, были знакомы с тяжелым  физическим трудом, кисти узловатые, запястья широкие, мощные. Было ему за пятьдесят.
Он повернулся ко мне:
− Если время есть, хотите, расскажу про свою жизнь?
Уже не думая об электричке, я согласно кивнул головой.
− Воспитывался я в детском доме, – начал он. – Никого из родственников у меня нет. Воспитатели говорили, что подкинули меня. Здоровьем и силой обделён не был, всегда мог за себя постоять. Труда не боялся, да и с учебой проблем не было. Окончил школу, затем техникум, в армии отслужил. Работал в геологоразведочной экспедиции водителем, буровым мастером. Вот тут-то и познакомился с Аней. По натуре я однолюб. Полюбил, значит, прикипел на всю жизнь.
− А сколько же вам было лет?
− Да почти ровесники. Она была хрупкая, лёгонькая, как пёрышко, а волосы густые, длинные. Таких сейчас не встретишь. Полюбил я её так, что прямо с рук не спускал. А смеялась она, как ручеёк журчит, голосок нежный такой. Сядет рядом, положит голову ко мне на плечо, возьмёт мои ручищи в свои ладошки, а у меня сердце замирает. Так и сидим, молчим, а на душе так хорошо!
Он тяжело вздохнул, потёр ладонями лицо, а затем продолжил:
− У неё ведь тоже никого не было, какая-то тяжёлая история произошла. Я её не спрашивал, чтобы не расстраивать. Вот она со мной в экспедиции и ездила. Числилась рабочей, а так – поварихой.
− Тяжело, небось, было без своего жилья? – посочувствовал я.
− Да что Вы, нам с Аней вдвоём всё нипочём было. И вот однажды судьба забросила нас в Армению, в город Спитак, там у меня друг армейский оказался. Аня к тому времени ребёнка ждала. Друг и предложил там остановиться. Домик небольшой построили с его помощью, сад посадили. Мне-то моими руками яму под дерево выкопать 5 минут, а она всё норовит помочь. Я её на руках отнесу, посажу рядом, а сам работаю. Она чего-нибудь рассказывает, да всё меня похваливает. Я за такие слова и за такую любовь горы готов был свернуть.
Попросила меня Аня орех посадить, вроде, долго растёт и будет как наше семейное дерево. А народится сынок или дочка, так они под ним и своё счастье строить будут.
Рассказчик паузы делал дольше и сидел, опустив голову. Я молчал, не перебивая.
− Народился у нас сынок, – вновь продолжил он. – Аня была крещеная, вот и сына крестили Анатолием, как моего друга. А я-то креститься не удосужился, всё работал. Меня зовут Алексеем, а Аня звала Лёней, как своего брата, а сыночка – Тосей, как свою сестру, ну, которых уже не было. Мне-то что, как хочет, пусть так и называет, главное, чтобы ей было хорошо.
Я посмотрел на Алексея, за эти минуты он постарел лет на пять. Алексей в свою очередь взглянул на меня.
− Не утомил я Вас?
− Что Вы, такие отношения в наше время и не встретишь.
− Вот так и жили, – продолжил он. – Сынок растёт, мы не нарадуемся, а любовь наша всё крепче становится. Я ведь с детства петь любил, говорили, у меня слух хороший. Играть ни на чём не научился, а в хоре пел. Анечка моя тоже петь любила. Мы вечерами иногда пели. Сядем рядышком, сынок вначале на руках, а потом рядом сидел, слушал. Да так  слаженно пели, что соседи радовались. Мне-то недосуг, а Аня новую песню выучит, а вечером разучим.
Я ведь чему удивляюсь, как она такая хрупкая, нежная с хозяйством без меня справлялась. Дом, сад, огород, ребёнок, куры, да всё на её хрупкие плечи. На месяц, а то на два в командировку уеду, приезжаю – всё ухожено, повсюду чистота, уют. А сама чувствует, что я еду! Бегом бежит и с разбегу – ко мне на грудь. И смеётся, и плачет, и всё целует, а я и сам слёз не скрываю. Тут малыш подбежит. Я их обоих на руки и – домой. На душе так радостно, что дух захватывает. Я ведь тогда не пил – немного по праздникам. Анечка тоже пригубит, как птичка, и всё. А зачем нам было пить, когда и так, как в раю.
Алексей надолго замолчал, задумался.  Я не торопил, сам переживая услышанное.
− И вот в 1988 году пришла телеграмма – вызов на работу, –продолжил он сразу потускневшим голосом.  – Помните, небось, тот год?
− Как же не помню! Вся страна горевала!
− Так, вот! Аня, как о вызове узнала, поняла всё. Никогда с ней такого не было. Обнимает Толю и всё на меня смотрит, а на глазах слёзы, и всё молчит, даже вещи в дорогу не собирает. Потом и говорит:
− Лёнь! А отказаться никак нельзя?
− Что ты, Анечка! Да разве можно! Что ты, так разволновалась, я ведь мигом. – А у самого сердце тоже защемило, как будто предчувствие какое, но я себя преодолел.
− Скажите, а никак нельзя было остаться? – предчувствуя недоброе продолжение, спросил я.
− Нет, никак нельзя. Сменщик мой заболел. Судьба, видно, такая! – с горечью проговорил Алексей.
− Наутро проснулся, а вся моя рубашка от слёз мокрая, видно, Аня всю ночь проплакала. Взял я рюкзак, хотел закурить, а сигарет не могу найти. Всё перерыл, а курева нет. Машина на улице сигналит, торопит. Какое-то раздражение накатило, такого никогда со мной не было.  Выбежал на улицу, даже не попрощавшись, а Аня с сыном в дверях стоят. Запомнил я её глаза – большие, грустные и такая в них тоска! До сих пор всё помню, и нет мне за это прощенья!
Он залпом допил чай, перевёл дыхание.
− А на следующий день – землетрясение в Спитаке, по радио услышал. Всё в груди похолодело, и понял я, что в мой дом пришла беда. Только на второй день туда добрался. Бегом к дому, а его нет – одни развалины. Быстрей разбирать. Ничего не нашёл. Я по соседям, кто жив остался, ничего не знают, свою беду  переживают.  Искал по больницам, по моргам. Нашёл жену свою, а сына нет. Похоронил, был как в забытьи. На работу уже не вышел. Всё сына искал, на завалах работал. Столько чужого горя посмотрел! Узнал я, что многих детей пострадавших тогда в разные города отправили, а Толика в списках нет.
− Да, досталось Вам, бедняге! – не выдержал я. – А жену отпели?
− Конечно! Они ведь с сыном крещеные  были, это я – нехристь. – Он удрученно покачал головой.
− Поэтому и дал я тогда слабину – запил, но сына всё равно искал. Потом отчаялся, да запил так, что до сих пор жуть берёт. – Он помолчал, видимо с содроганием вспоминая прошлое.
− Понесла меня нелёгкая по стране, чего искал – сам не знаю. Работал, где придётся, зарплату пропивал, по вытрезвителям отлёживался. Такая тоска была, как ржа точила, не мог последний Анин взгляд забыть, а утешение не приходило. Опустился, паспорт потерял, стал бомжом.  Слава Богу, с ума не сошёл, да в тюрьму не попал. И так почти двадцать лет!
− А что же, про сына так и не удалось ничего узнать? – полный сопереживанием к рассказчику спросил я.
− Вот, самое главное сейчас и расскажу, – воодушевился Алексей. – Полгода назад встретил я одного бедолагу из Спитака, он от нас недалеко жил. Он мне и рассказывал, что сын-то мой жив оказался. Он на улице играл, ему ногу отдавило, вроде, гангрена была, и направили его в Москву вместе с другими детьми.
У меня в груди проснулась радость за Алексея, он и сам оживился.
− Опять справки стал наводить, одним словом, нашёл концы. После этого пить почти бросил. Ведь в чём была загвоздка! Мы по фамилии Поляновы, а сын фамилии не помнил, наверное, а кто-то другой Поленовым назвал, а раз Тося, то и получился – Антон Поленов. Адреса тоже никто не знал. Меня, как потом выяснилось, сын разыскивал как Леонида Поленова. И вот нашёл его адрес, неподалёку отсюда живёт.
Алексей замолчал, смахнул набежавшую слезу.
− Я неделю грузчиком отработал, не пил, был, как в лихорадке, оделся, как мог, и приехал. Час перед дверью стоял, не мог на звонок нажать, думал, сердце разорвётся, всего такая тряска взяла! Решился, звоню. Дверь открылась, а передо мной – точная Анина копия – мой сынок. Я слова сказать не могу, а из глаз – слёзы ручьём. Он как бросился ко мне: «Папка, папка нашёлся!». Да и сам в слёзы. Так и стояли мы обнявшись не помню сколько. Я его обнимаю, а он тоненький такой, худенький, а всё равно – мужчина, щетиной царапнул.
Тут жена его подбежала, хорошая такая, сразу всё поняла. Обняли они меня и в дом повели. Сынок-то прихрамывает, протез поскрипывает. Квартира однокомнатная, всё скромно, уютно, икон много. Мальчуган лет трёх за столом сидит. Стол накрыли, Толя на меня вопросительно посмотрел. Тут у меня в душе переворот и произошёл.
− Пил, Толя, я раньше, а теперь нет!
− Вот, папа, и хорошо, – и сынок улыбнулся, как его мать.
Сели они напротив меня, я им всё и рассказал про нашу жизнь, про Аню, про нашу фамилию и имена. Рассказал про то, как Аню похоронил, как сына искал, про свою жизнь горемычную без утайки. Сын-то с женой обнялись, плачут, а про себя я и не говорю.
Потом сын рассказывал. Ногу у него по колено отняли, протез носит. Воспитывали в детском доме. Музыкальный дар у него открылся, окончил музыкальную школу. Когда в детском доме был, к ним батюшка приходил, а у Толи крестик был, так его никто и не снял. Очень ему молитвенное пение понравилось. Батюшка его заметил, взял к себе в помощники. Он ему и посоветовал молиться, чтобы отец нашёлся. То, что мать погибла, он догадывался, а за меня со школьных лет молился и искал как Леонида Поленова, и всё безуспешно. После школы окончил музыкальное училище. Начал петь в церковном хоре. От собеса дали ему квартиру. Девушку встретил, женился. Сынок растёт. Жена иконы пишет. Живут душа в душу, а тут я нашёлся. Наверное, по его сыновней молитве.
– И вижу я, да и нутром чувствую – искренне мне они рады, а мне-то как хорошо! – Алексей вновь смахнул слёзы широкой ладонью, помолчал, но это уже были слёзы радости. − Сын уже регентом стал.
– Поселился я у них на кухне. Они на работу, а я внучка в детский сад, он тоже ко мне привык. Где что помогу, починю, еду сготовлю. И всё так радостно, чувствую, что не в тягость я им. Начали паспорт выправлять, а сынок говорит, мол, тебе, папа, креститься надо, а я с радостью. Уже понял, что без Бога и без сыновней молитвы мне бы давно не жить.
Крестился как Леонид – так, как меня Анечка называла, сын своё имя вернул. Документы удалось восстановить.
Настоятель церкви, где Тося поёт, меня на работу взял. Я там и сторож, и дворник, и плотник, в общем, на все руки. А потом батюшка мне сторожку выделил. Вот счастье привалило, ведь я двадцать лет своего угла не имел, да и сына с семьёй теперь не стесняю. Но я у них как член семьи, отцом и дедом себя почувствовал. В церкви я теперь регулярно, сам молюсь и плачу, за что же мне от Бога такая благодать.
– Вот какая у меня сложилась жизнь, – и он первый раз за всю нашу долгую беседу расправил плечи и широко, по-доброму улыбнулся.
Судьба Алексея-Леонида нас сблизила  и породнила. При прощании мы крепко пожали друг другу руки и тепло расстались. Уже от выхода из кафе он вернулся, взял со стола бутылку.
− Эта – последняя! – и бросил её в урну.
Я ещё долго сидел, вспоминая услышанное, и не заметил, как пропустил свою электричку. Передо мной всё ещё стояло лицо русского человека, преодолевшего тяжкое горе, мучительные испытания и ныне обретшего Бога и семейное счастье.
Михаил Страхов
Рис. Василины КОРОЛЁВОЙ
От редакции
Поздравляем Михаила Страхова с вступлением в Союз журналистов России! Желаем здравия, спасения и новых творческих успехов.

 

ИЗ ПЕСНОПЕНИЙ ВЕЛИКОГО ПОСТА

«На всякое время пост полезен есть изволяющим и творящим и, ниже бо искушение демонское дерзает на постящагося; но и хранители жизни нашея ангели люботруднейше с нами пребывают, постом очистившимися» (стихира на утрени понедельника Сырной седмицы).
«Любезно, людие, пост облобызаем: приспе бо духовных подвигов начало: оставим телесное сладострастие, возрастим душевныя дарования, спостраждем, яко раби Христови, и да прославимся, яко чада Божия и Дух Святый в нас вселься, просветит души наша» (тропарь канона вторника Сырной седмицы).
 «Сице нам поститися подобает: не во вражде и брани, не в зависти и рвении, не во тщеславии и лести сокровенней, но, якоже Христос, в смиренномудрии» (тропарь канона утрени вторника сырного).
«Духовным постом постимся, расторгнем всякое развращение, останемся же и соблазнов греха, отпустим и братии долги, да и нам оставятся прегрешения наша» (стихира вечерни понедельника второй седмицы).
«Покаяния время и жизни вечныя ходатай нам есть постный подвиг, аще прострем руки во благотворение: ничесо же бо тако спасает душу, якоже подаяние требующым. Милостыня, растворенная постом, от смерти избавляет человека: сию целуим, ей же ничто же равно, довольна бо есть спасти душы наша» (стихира утрени четвертка второй седмицы).
«Доброе пощение питает сердца, умащающее помышления богоугодная, и страстей бездну изсушающе, тучами умиления очищает, верою хвалу приносящих Вседержителю» (тропарь канона утрени понедельника пятой седмицы).
 «От брашен постящися, душе моя, и страстей не очистившися, всуе радуешися неядением: аще бо не вина ти будет ко исправлению, яко ложная возненавидена будеши от Бога, и злым демоном уподобишися, николиже ядущым» (стихира на стиховне среды сырной).

Праведность и мир, и РАДОСТЬ во Святом Духе
18 марта начинается Великий пост.  Прощеное воскресение.  Первая неделя Святой Четыредесятницы: чтение канона Андрея Критского, покаянная молитва Ефрема Сирина, безмолвие храма, внутреннее сокрушение о грехах – признаки Великопостные.
В чём отличие православного поста от системы вегетарианства? За разъяснениями мы обращаемся к труду патриарха Тихона (Белавина).
Святитель Тихон стал одним из Ангелов Русской Православной Церкви, чьи молитвы хранят её и поныне. Он был призван к первосвятительскому служению в один из самых трагических периодов, когда «до основания» была разрушена российская государственность. Всего семь с половиной лет судил Господь быть святителю Тихону на патриаршем престоле, но это были страшные годы потрясений, подобных которым история не знала   со времен Римской империи. Патриарх Тихон оставил в назидание потомкам пример жертвенного служения и отеческие наставления по многим вопросам.
В наши дни много дерзновенных: о целесообразности поста имеются свои представления, есть даже такие, кто считает, что «истинные» православные должны всегда пребывать в «посте», или так называемом вегетарианстве.  Правда, ничего нового в этом нет: понятие «вегетарианство» известно с незапамятных времен. Святитель Тихон в своем труде «Вегетарианство и его отличие от христианского поста» просто и аргументированно расставляет  акценты.
*       *       *
…Под именем вегетарианства разумеется такое направление в воззрениях современного общества, которым допускается употребление в пищу только растительных продуктов, а не мяса и рыбы (от латинского слова vegetare – произрастать). Во второй половине XIX столетия в Англии, а затем и в других странах возникли целые общества вегетарианцев. С тех пор движение вегетарианцев всё более и более возрастает. У нас в России  также есть последователи вегетарианства, к числу которых принадлежит писатель Лев Толстой.  Вегетарианцы думают, что если бы люди  не употребляли мясной пищи, то на земле водворилось бы полное благоденствие.  Стоит не есть мяса, и на земле водворится настоящий рай, жизнь безмятежная и беспечная. Они заявляют, что «их система поражает самый корень зла и обещает выгоды не утопические». Однако,  от того что люди перестанут есть мясо, едва ли водворится на земле рай. Ибо «Царствие Божие, – по премудрому слову апостола Павла, – не пища и питие, но праведность и мир, и радость во  Святом Духе (Рим.14:17). 
Христианское учение всегда было чуждо духа мечтательности. Оно тем и отличается от разных утопических теорий, что ясно различает идеал и действительность. А в этой действительности невозможно полное осуществление идеального счастья. Нужды, горе и ссоры всегда будут отравлять земную жизнь человека, всегда будут спутниками в нашем настоящем состоянии, так как причина этих несчастных явлений не внешняя, не случайная и преходящая, а глубочайшая, внутренняя, заключающаяся в греховном состоянии самой природы человека, в повреждении её грехом. Пока такое состояние будет продолжаться, пока не изменятся в корне ненормальные условия нашей жизни, пока не восстановится у нас правильное отношение к Богу, к собственному назначению и к внешнему миру,  пока настоящая жизнь  не сменится новою вечною жизнью – до тех пор всегда будут нужды и бедность, горе и болезнь. А так как корень всех этих бедствий лежит гораздо глубже, чем думают вегетарианцы, то и средство, на которое они указывают само по себе, не может уврачевать зла.
То правда, что воздержание вообще и в частности от употребления мясной пищи обуздывает наши страсти и похоти плотские, даёт большую легкость нашему духу и помогает ему высвободиться из-под владычества плоти и покорить её своему господству и управлению. Однако было бы ошибочно полагать это телесное воздержание в основу нравственности, думать вместе с вегетарианцами, что «растительная пища сама по себе создает много добродетелей».
Вопреки мечтам вегетарианцев, один из подвижников благочестия преподобный Иоанн Кассиан говорил: «Мы не полагаем надежды на один пост телесный. Он не есть сам по себе благо. Он  с пользою соблюдается для приобретения чистоты сердца и тела, чтобы, притупив жало плоти, человек приобрел умиротворение духа. Но пост иногда обращается даже в погибель души. …Итак, для того полезно сокрушение плоти, для того к нему должно быть присоединяемо врачевство воздержания от пищи, чтобы через него мы могли достигнуть любви, в которой заключается неизменное и постоянное добро». Значит, пост телесный служит только средством и пособием для приобретения добродетелей чистоты и целомудрия. Без этого сам по себе он не достаточен для спасения…  Все отцы и подвижники согласно учат, что истинный пост бывает тогда, когда человек воздерживается от зла.
Не считая одного телесного поста достаточным для спасения, они в то же время не признавали и того, чтобы пост был для всех и всегда   обязателен, как хотят того вегетарианцы. Проповедуя только постоянную умеренность в пище и питии и сами воздерживаясь от вкушения  мяса, они для других не запрещали вкушения по временам  мясной пищи. Нужно всё употреблять во славу Божию, говорили они, ни от чего совершенно не удаляясь, как делают еретики, безрассудно отвергающие то, что Бог сотворил весьма хорошим. Тех же людей, которые останавливаются на веществе снедей и пития, оставляя в стороне «разумение», отцы называют «нерассудительными». Эти люди ревнуют посту и думают, что они проходят добродетель. Диавол же ввергает в них семя радостного мнения о себе, от которого зарождается и воспитывается внутренний фарисей, и предает таковых совершенной гордыне. Ибо ничто столь удобно не побуждает к гордости, как знающая о многих своих заслугах совесть и ум. К таким людям обращается с предостережением пресвитер Исидор: «Если подвизаетесь, говорит он, то не гордитесь; если же тщеславитесь сим, то лучше есть мясо, ибо не так вредно есть мясо, как гордиться и надмеваться».
А отцы Гангрского собора даже возглашают анафему тому: «если кто осуждает человека, который с благоговением и верою вкушает мясо» (кроме крови и идоложертвенного). В своих постановлениях Святая Церковь всегда имеет в виду не какого-то отвлечённого, бесстрастного и бесплотного человека, какого нередко имеют в виду разные мечтатели вроде вегетарианцев, а человека живого, плоть носящего со всеми его нуждами, потребностями, немощами. К ним Церковь, следуя примеру Своего Божественного Основателя, относится с величайшей снисходительностью и милосердием.
Святой апостол Павел в послании к Римлянам  (14:2),  называет немощным того, кто считает позволительным для христианина,  есть только овощи и кто на вкушение мяса смотрит как на что-то безнравственное и преступное (как и считают вегетарианцы). Такой человек, по словам апостола, думает, что пища сама по себе может приблизить нас к Богу (1Кор.8:8), как будто Царство Божие есть пища и питие, а не праведность, мир и радость во Святом Духе (Рим.14:17). Он  забывает, что всё чисто (Рим.14:20), и «всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением» (1Тим.4:4).
В начале роду человеческому были назначены Богом в пищу семена и плоды (Быт.1:29). Но когда человек грехом повредил всю свою природу и навлек проклятие и на землю, то растительная пища оказалась недостаточною для рода человеческого, и из Библии мы знаем, что после потопа Сам Бог наряду с зеленью травною даёт в пищу людям и животных, и птиц, и рыб (Быт.9:3). Стало быть, употребление мясной пищи разрешено Самим Богом. Оно не заключает в себе ничего противозаконного и безнравственного.
*      *       *
Время хранения поста Святой Четыредесятницы было определено издревле, и сегодня требования Устава не изменились. В этот пост во все дни разрешается только растительная пища. На Благовещение Пресвятой Богородицы и Вход Господень в Иерусалим дозволяется рыба.
В пророчестве святого Иоиля сказано: Но и ныне говорит Господь: обратитесь ко мне всем сердцем своим в посте, плаче и рыдании… назначьте пост (Иоил.2:12,15).
Издревле постились люди в знак  покаяния, постились пророки и учители Израилевы перед выходом на проповедь и служение. Постились и цари, и простолюдины для того, чтобы примириться с Богом, принести покаяние и через воздержание явить Богу свою любовь.
Подготовила Т.ПЕРСИКОВА



Помилуй мя, Боже, помилуй мя!

По всему необъятному простору земли Русской несётся печальный и унылый звон колоколов; всё притаилось и утихло в какой-то глубокой и задумчивой думе. Поникнув головой, стоит весь народ – и носится над ним предчувствие страшного, неизбывного суда. И как вздох этой народной груди, раздаётся по церкви неустанный, неутешный зов: "Помилуй мя, Боже, помилуй мя!"
И я, охладевший, бесчувственный и унылый, содрогнулся от плачущих звуков колоколов. Это над моей жизнью раздаётся похоронный перезвон. Так скоро приближается конец всему: точно вырванный внезапною силою из среды живых, я стою перед страшным судилищем. Вины мои бесконечны, прощения мне нет, и сейчас будет сказано надо мною безвозвратное слово вечного осуждения. В страхе я оглядываюсь на землю, отягчённую моими грехами. И вижу ещё, что жив. И тогда тяжким воплем зову я к небу, куда не смею поднять глаз:  "Помилуй мя, Боже, помилуй мя!"
Помяни, Боже, то тихое время, когда моё детское сердце училось познавать Тебя. И за ту чистую веру не отвратись от меня! Тогда ничто не омрачало моей любви к Тебе, и я мечтал исполнить в моей жизни закон Твой, и светел стлался предо мною путь. Тебе, Владыко, хотел я отдаться и служить... Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
И креп мой ум, и, казалось, не перечесть мне было тех сил, которые я хотел принести на служение Тебе, и в этой гордыне скрыта была моя гибель...  Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
Когда настала кипучая молодость, я бросился в жизнь с горячими стремлениями, и люб мне был натиск бурь. Я верил в свои силы, что я стану хорошим и верным Христу человеком. Но зло жизни неслышно подходило ко мне и вкралось в меня прежде, чем я успел остеречься... И то дурное, чего я не хотел, становилось во мне всё сильнее...  Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
И стал я вести двойственную жизнь, то увлекаемый внушениями страстей, то снова вспоминая Тебя. И не было во мне уже прежней силы и прежней ревности о Тебе... Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
Всё дальше и дальше я отходил от путей Твоих, а те редкие часы, когда я оглядывался на свою жизнь, были полны горечи и бессилия... Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
И вот теперь, когда унылый благовест сзывает людей стать перед Богом и сказать Ему грехи свои, я в ужасе вижу себя на дне бездны. Я изменил моим клятвам, не исполнил я Твоих священных заветов, не Твоё имя только я звал нечистыми устами моими, не на Твоё лишь великое дело я простирал мои оскверненные руки. Помилуй мя, Боже, помилуй мя!
Протяжен, тих и уныл несётся звон колокольный. Пошёл народ православный в храмы Твои. А я не смею войти, у порога храма, припав к Твоей земле, где ждёт меня скорая могила, я зову всем обессиленным, погибающим существом моим: "Помилуй мя, Боже, помилуй мя!"
Е.Поселянин,
"Задушевные беседы"

 

Духовная поэзия
ФЕВРАЛЬСКОЕ


Над пологой равниной сугробы легли...
Великан среди низеньких крыш,
Старый храм, будто дремлющий витязь вдали,
Стережёт деревенскую тишь.

Сколько глазу хватает – покой и простор,
Даже ветру будить его жаль.
Обнажённый кустарник – нехитрый узор,
Что рисует на белом февраль.

Татьяна БАШКИРОВА

 

Рождественская быль
ПОСТУПОК

Озёры. Селение Болотово в 1921 г. вошло в черту этого города

В давние времена крестьяне Коломенского уезда часто уходили в дальние края на заработки и подолгу отсутствовали дома. Занимались они разными делами и ремёслами, а кто был позажиточнее, тот пробовал торговать, или, внеся установленный пай, поступал в «биржевую артель».
Уйдя из родных мест в Санкт-Петербург, двое коломенских мужиков – Степан из Болотова и Гаврила из села Горы – вступили в биржевую артель, работавшую на складах в порту. Войдя в это дело, зарабатывали хорошие деньги. Зажились парни в столице на целых пять лет, покуда, вконец не соскучившись по семьям, не засобирались обратно.
Они было уж совсем сговорились ехать, да тут Гавриле подвернулось дело – ждали прихода кораблей с большой партией товара, и хозяин просил его принять грузы, распорядиться всем на складах, суля за то большой куш. Поразмыслив, Гаврила решил остаться до зимы и домой ехать к Николину дню, а Степана, который твердо решил отправляться немедленно, он попросил передать родне гостинцы, а кроме того отнести отцу прикопленные три тысячи рублей ассигнациями. Взяв деньги и гостинцы, Степан отправился в дорогу и вполне благополучно добрался до дома.
От Петербурга до Коломны путь был долгий. Железной дороги ещё не было, а потому между городами перемещались тремя способами. Люди попроще и победнее шли с попутными торговыми обозами, положив вещички на одну из телег, питаясь, тем, что из дому прихватили, а если удавалось, то пристраивались к  котлу попутчиков. Люди, имевшие возможность, путешествовали в дилижансах или нанимали ямщика вскладчину с попутчиками. Такие путешественники покупали харчи на постоялом дворе или в придорожном трактире. Те, кто мог себе позволить, нанимали лично для себя экипаж «вольной почты» или ямщика, на ночлег останавливались в гостиницах, пользуясь произведениями гостиничной  кухни, там же запасаясь провизией в дорогу.  
Судя по достаткам Степана Ильича, пробиравшегося из столицы в Коломенский уезд,   ехал он вернее всего дилижансами и в ямщицких тарантасах, а от Коломны нарочно пошёл пешком, чтобы попривыкнуть, полнее впитать в себя ощущение возвращения в родной край.
Встречали его всей семьей и не знали, чем порадовать. Сошлась родня, соседи. То гостей в степановом доме принимали, то сами они по гостям хаживали. Первые недели две пролетели так, что не было у него времени исполнить просьбу Гаврилы, откладывал на потом, собираясь со дня на день. Однако же известное дело: «Человек предполагает, а Бог располагает».   
В тот год лето было жаркое, сухое, и сколь ни опасались пожара, уберечься от этой напасти не смогли. И когда с одного краю загорелось, ветер погнал огонь по  всему Болотову. В числе прочих той ночью сгорел и степановой семьи дом, а сам он выскочил в чём был, прихватив лишь кафтан, лежавший в головах, да успели ещё вывести двух лошадей из горевшей конюшни, всё остальное пошло прахом.
Утром после этой катастрофы Степан к удивлению родственников не стал раскапывать пепелище, как это делали другие погорельцы в поисках уцелевших вещей, а вместо того собрался и пошел в сторону села Горы, где явился в дом отца Гаврилы и отдал ему три тысячи рублей ассигнациями. Как оказалось, свои-то деньги он, придя домой, выложил в ларец и когда выбегал из горящего дома, тот ларец захватить не сообразил, а возвращаться за ним было поздно. Деньги же, отданные ему Гаврилой, Степан как зашил в полу кафтана, да так и не выпорол их, придя домой.
Когда всё вокруг загорелось, он машинально схватил кафтан и с ним в руках выбежал на двор. Как разобрать, чьи ассигнации сгорели: степановы или гавриловы? На них не написано, а посчитать можно так и эдак… Однако не той складки был человек этот Степан Ильич, чтобы утаить доверенные ему чужие деньги!
Исполнив обещанное другу, Степан вернулся в Болотово и занялся тем, чем занимались все соседи-погорельцы. С того дня пошла у него жизнь в точности по пословице: «пришла беда – отворяй ворота». Снова идти в город было не с чем. Для заведения самого пустячного торга или поступления в артельщики, какие ни какие, а деньги нужны, да где же их Степану  взять-то было?! Ремесла, которое могло бы прокормить в городе, он никакого не знал, да и намотался уже на чужбине в прежние времена, а потому решил дома перебиваться. Кое-как отстроившись, пытался Степан крестьянствовать, да как назло один за другим пошли неурожаи, от недокорма последняя коровёнка пала, а на другое лето пастух не доглядел, и степановых овечек волки порезали...
Бился Степка, как рыба об лёд:  за десять лет сам под тяжестью жизни сгорбился, жена в старуху превратилась, детишки бегали оборванные, нанимались в подпаски и ходили по округе «кусочничая» – собирая подаяние кусочками хлеба... Живя в такой вот беде, раз под Рождество сидел бедолага у себя в избе и думал горькую думу про то, что его семье и разговеться после поста нечем. Также размышлял о грядущем новом годе, когда надо будет вносить подушную подать, а чем платить, если нету ни гроша, он придумать никак не мог. Однако, известное дело:  сиднем сидя ничего не высидишь. Встряхнулся Степан и собрался было идти к дальней родне, чтобы помочь свинью к празднику заколоть да разделать тушу, за что обещан ему был на разговение кусок свининки да разный «сбой» с туши.
И только это он вышел на двор, как увидал в воротах старосту. Такие встречи давно уж не сулили ему ничего хорошего. По первости подумал Степан, что староста пришел спросить про долг по оброку. Но только староста-то повел себя удивительно: снял с головы шапку, поклонился ему и, вежливо поздоровавшись, стал поздравлять с великим праздником.
Когда Степан немного пришёл в себя от изумления, до него дошло, что тот третий раз уж толкует про какое-то присланное ему письмо и тысяче рублей денег при нём. Узнав о таком неслыханном деле в почтовой конторе, староста первым поспешил известить счастливчика о столь радостном событии.
Не без усилия осознав смысл слов старосты, Степан чуть ли не бегом поспешил в почтовую контору и вскоре уже получил письмо и деньги, присланные давним другом Гаврилой, который писал ему следующее:
«Милостивому государю Степану Ильичу от Гаврилы Григорьевича Коняева, наше почтение! О себе уведомляю, что я слава Богу жив и здоров, чего и вам желаю. Нахожусь в городе Москве и произвожу торговлю бакалейными товарами. Батюшка мой, Григорий Кузьмич, волей Божией приказал долго жить об этом году, октября месяца в двадцатый день. Перед смертью родитель мой крепко мне  наказывал свидеться с тобой, Степан Ильич, да дела  были необстоятельными – ждали мы подвоза товаров. За то просим не взыскать. Приезжай как можно скорее к нам в Москву – будем торговать вместе. И парнишку своего старшего привози – пусть сызмальства к лавке привыкает. На проезд высылаю тебе тысячу рублей ассигнациями. Супружнице твоей и всем домашним кланяйся от нас. Засим, пожелав вам от Бога всяких благ и доброго здравия, с отличным моим почтением, навсегда пребуду Гаврила Коняев, московский 2-й гильдии купец».
Рассказ о злоключениях Степана Ильича из Болотова кому-то может показаться красивой выдумкой в жанре «святочного рассказа», какие в прежние времена печатались в газетах и журналах перед Рождеством. Частенько подобные рассказы бывали излишне слащавы, отчего их считали «небывальщиной», родом сказочки, частью праздничной атрибутики.
Но записавший эту историю ныне забытый журналист и литератор зарайский уроженец Иван Тимофеевич Кокорев оставил о себе память как реалист, бытописатель, приверженец мелочной подробности в рассказе. Столь занятную памятку о прежних временах Иван Кокорев счёл нужным предварить важной припиской: «Деньги – пробный камень человека, и редко кто не споткнется на нём. Одного соблазнит копейка, другого рубль, третий покривит душой не менее чем из-за тысячи рублей. Но зато с другой стороны, совсем нередко бывает так, когда обольстительный соблазн, соединённый вдобавок с возможностью обделать всё дело шито-крыто, разбивается во прах о крепкую совесть и ту правду, что яснее солнца и которой держится свет».
Лучше, пожалуй, и не скажешь.
Валерий ЯРХО



Святочный рассказ
РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ЧУДО

Рис. Василины КОРОЛЁВОЙ 

Из всех чудес на свете самое удивительное и неразгаданное – это чудо зарождения любви. Случается иногда, что это загадочное явление происходит прямо на наших глазах. Но даже и тогда, когда нам посчастливится стать очевидцами такого чуда преображения сердца человеческого, мы только и можем, что повторить евангельское «тайна сия велика есть».
Мне едва исполнилось шесть лет, когда стал свидетелем и даже невольным участником такого чуда. Был я тогда воспитанником детского дома в небольшом районном городишке в самом центре России, родителей своих никогда не видел, и были у меня в то время, насколько я помню, две заветные мечты, причём одна исключала другую. Первая – жить в своём доме с мамой и папой, а вторая – мечта о дальних путешествиях.
Последнюю осуществить было легче: для этого надо было просто убежать – сначала на попутке или рейсовом автобусе до ближайшей станции, а потом на поезде – и всё, весь мир с его тайнами и приключениями был у твоих ног, а там, глядишь, и дом с настоящими мамой и папой как-нибудь да и нашёлся. В одиночку бежать я боялся, но вот однажды, в самом начале памятного 1992 года, мне повезло: зайдя в туалет, услышал, как двое ребят постарше – десятилетний Санька Чушманок и одиннадцатилетний Серый – договаривались рвануть на юг, к морю. Зачем и почему именно в этот морозный день они решили бежать из нашего в сущности неплохого детского дома, уже и не вспомню – видно, нашлись на то причины, но парни они были бывалые, поэтому я сразу смекнул, что это мой шанс. Помню, Чушманок был против того, чтобы брать меня, недоношенного, с собой, он даже отвесил мне подзатыльник – чтоб не лез в чужие дела, но Серый веско произнёс: «Не боись, Санёк, нам такой мелкий сгодится!», – и уже через час мы, скрючившись, тряслись в рейсовом автобусе, забитом в честь наступающего праздника под завязку. Я тогда, оправдывая свою детдомовскую кличку, действительно выглядел младше своих шести лет, был физически слабеньким, и только с годами занятия спортом сделали меня крепче, выправили осанку и развернули плечи. В автобусе от духоты и тряски меня разморило, и пока Серый и Чушманок о чём-то загадочно шептались, я сладко грезил о неведомых странах и своём доме. Лишь иногда Серый, явно взявший меня под своё покровительство, прерывал мои мечтания, одобрительно толкая в бок и повторяя: «Ничего, что недоношенный, нам такой и пригодится!» В общем, в тот день мне крупно везло, и через два с половиной часа вся наша честная компания оказалась на станции с чудесным названием «Грязи».
*       *       *
Когда мы, вольные, как птицы, вместе с толпой вывалились на промёрзшую остановку, а потом вкатились в и так уже переполненный зал ожидания, Серый,
мгновенно оценив обстановку и, по-видимому, не оставив своего благоволения ко мне, сразу же посоветовал: «Жмись вон к тем, семейным, будто ты с ними – тогда менты не пропалят». «Будешь на шухере, – добавил он, – а мы с Саньком – на разведку», – и, оставив меня рядом с каким-то шумным семейством, незаметно отчалил. Дело было к вечеру, устав наблюдать, как Серый с Санькой независимо лавируют между рядами разморённых пассажиров, я и не заметил, как задремал. Очнулся от того, что почувствовал какое-то необычное оживление.
Открыв глаза, увидел, как в противоположном конце зала, привлекая к себе всеобщее внимание, бежал Чушманок. За ним гнался какой-то верзила в распахнутой дублёнке, а следом, чуть поотстав, создавая суматоху и что-то выкрикивая, ещё несколько человек. На глазах у не опомнившейся публики верткий Санька юркнул в дверь главного входа. Оттуда навстречу его преследователям уже ломилась новая порция пассажиров, вывалившихся из только что подъехавшего автобуса. Столкновение этих двух потоков не просто тормознуло невезучих преследователей, но и создало невыразимую сумятицу. Вся эта куча-мала кричала и ругалась, вовлекая в свою орбиту всё новых и новых участников. От этого яркого зрелища было не оторваться, но тут кто-то толкнул меня, и, обернувшись, я увидел Серого, который, как будто не узнавая меня, прошмыгнул мимо, незаметно сунув мне прямо в руки какую-то папку и портмоне, и так же, не глядя на меня и продолжая движение, процедил: «Сныкай! Не дождёшься нас – урою!» Сказал и растаял в малоприметной двери бокового выхода.
*       *       *
Казалось, никто, кроме меня, этот манёвр не заметил, и только толстый малый из семьи, к которой я так старательно тулился, пытаясь изобразить, что я с ними, как-то очень уж подозрительно косился на меня. Похоже, этот жирдяй уже почти решился подойти к матери, чтобы заложить меня, но тут, на моё счастье, динамики громкоговорителя стали изрыгать из себя что-то невнятное, и вся живая бурлящая масса зала ожидания мгновенно замерла, пытаясь разобрать в этих хрипах и стонах что же теперь её ждёт. А я, движимый не столько пониманием, что же произошло, сколько каким-то звериным чутьём, которое так рано появляется у всех детдомовских детей, тихонько смылся: надо было срочно найти себе убежище, где бы мог спокойно дождаться своих горе-товарищей.
Вряд ли бы кто из наших, детдомовских, осмелился ослушаться Серого, хоть и
скрывшегося в неизвестном направлении, поэтому я решил далеко не уходить. На счастье, укрытие нашлось быстро – недалеко от кухни обнаружил закуток, нишу у батареи, где среди тряпок, вёдер и швабр можно было отлично устроиться, и если бы не запахи, так настойчиво несущиеся из кухни, всё было бы чудесно. Несмотря на голод, я опять задремал, причём, помню, что папку и портмоне прижимал к самому сердцу. Сквозь дремоту слышал, как на кухню прошествовал милиционер, как он рассказывал смеющимся поварихам, что у какого-то москвича-бизнесмена шпана тиснула документы и деньги. Помню, как он заверил всех, что деваться этим оторвягам некуда – ни машин, ни поездов теперь до утра не будет, а на таком морозе не погуляешь, да тут ещё этот бизнесмен такой фокус придумал, настоящий маскарад, так что не уйдут! Всё это я слышал, но сладкая дрёма обволакивала меня, притупляя чувство опасности. Потом они все громко чему-то смеялись, а затем ушли, унося с собой дивный запах мандаринов и чего-то ещё съестного.
*       *        *
Сколько дремал, я и сам не знаю, но разбудило меня дикое чувство голода. Осмотревшись, решил, что пора – дружки мои, наверное, давно уже ждали меня и могли, чего доброго, решить, что я, шкура, их предал. Запихнув папку и портмоне поглубже, за батарею, я вышел из своего укрытия. Зал, ещё недавно переполненный, был почти пуст – три мужика, резавшиеся в карты, какой-то спящий бомж, нахально раскинувший свои ножищи чуть ли не на ползала, и девушка, скромно примостившаяся за столиком недалеко от уже закрытого буфета. Дружков не было. Поразмыслив, я решил, что спокойней будет присесть к девушке.
Пушистые ресницы, ямочки на щеках, тонкие, изящные руки – я и сейчас не смогу описать, какой мама была в молодости красавицей, а тогда я такую вообще видел впервые. Поймав мой осоловелый взгляд, девушка смутилась и пододвинула ко мне бутерброд с сыром, давно уже лежавший рядом со стаканом остывшего чая – красавице, похоже, было не до еды. Несмотря на моё восхищение прекрасным, бутерброд был уничтожен в мгновение ока – думаю,  проглотил его, не разжёвывая.
Тогда моя новая покровительница, грустно вздохнув, вытащила из сумки новый, но и его ждала та же участь. Тут уж девушка наконец-таки отвлеклась от своих горьких дум, посмотрела на меня повнимательней и, нырнув в сумку, стала доставать оттуда невиданные для начала 90-х яства – банку шпрот, палку колбасы, кусок сыра, сгущёнку… Но прежде чем начинать открывать и нарезать всё это богатство, она вытащила из сумки носовой платок и тщательно вытерла им замызганный столик.
Бомжара, почуяв добычу, зашевелился и как будто даже стал бессовестно придвигаться к нам всё ближе и ближе. Тем временем девушка извлекла из недр своей чудесной сумки белую с голубой каймой скатерть, потом маленькую нейлоновую елочку и, наконец, красивую картинку: «Иконка! – пояснила она. – Бабушке везу, в подарок на Рождество! Да вот, на автобус опоздала, теперь только утром…».
Под моё одобрительное чавканье, Нина, так звали девушку, поведала, что она учится на втором курсе Гнесинки, по классу фортепиано, что заболела её бабушка, у которой она одна, что теперь надо будет брать академку, что заниматься она сможет и дома, но ей жалко, очень жалко расставаться с однокурсниками. Тут Нина начала всхлипывать, её стройное повествование утратило свою стройность, и я с трудом мог разобрать что-то про какого-то там Мишу, который так и не пришел её проводить, из-за чего, собственно, она и опоздала…
Когда Нина плакала, она становилась ещё прекрасней. Но не успел я осмыслить происходящее, как бомжара, наглец, придвинувшийся к нам уже почти вплотную, жестом короля в изгнании сбросил с себя свой вонючий салоп, отшвырнув его в другой конец зала. Миг – и он уже сидел за нашим столиком и нёс какую-то околесицу про то, что такие прекрасные девушки никогда не должны плакать, что сам он бизнесмен из Москвы, приехавший сюда ради выгодной сделки, что этот маскарад он затеял для того, чтобы…
*       *         *
Иногда я делаю что-то быстрее, чем соображаю. Сердце опережает мозг. Это был тот случай. Я летел к своему убежищу так быстро, как никогда потом. Если твоё сердце отягощено грехом и злобой, ты ползёшь подобно змее. Когда оно открывается любви, ты и летишь, окрылённый ею. Через три минуты папка с документами и портмоне – мой скромный дар в эту волшебную Рождественскую ночь – уже лежали под рукой у «бомжары», но он, похоже, ничего и не замечал, кроме огромных, по-детски удивлённо распахнутых глаз Нины, в которых высыхала последняя слеза.
Мария ГОРОДОВА
 

 

ПО ТУ СТОРОНУ СВЕТА

Над землёй утомлённою трудно дыша,
Бродит ночь, фонарями не щедро согрета.
Позабыв про заботы, блуждает душа
По ту сторону света, по ту сторону света.

Там дитя нерождённое, бабушка, мать,
Там сейчас моё детство прошедшее длится.
И нисходит с небес на меня благодать,
Но тревожит заря и зовёт пробудиться.

Эта ночь освежила, как будто роса,
Даже солнце восходит свежее и чище.
Сумасшедший мой день заглянул мне в глаза,
Будто вышла из храма и встретился нищий.
Татьяна БАШКИРОВА

ОЖИДАНИЕ РОЖДЕСТВА

Приблизился пост... И странно:
с чего на душе тепло?
Как будто расправил ангел
таинственное крыло.

И стол по-солдатски скуден,
и суетный брошен бег...
Но тихо
нисходит
к людям
неслышимый светлый снег.

Над лесом, селом и садом,
и над белизной холста –
сияющая лампада
Рождественского поста!
Роман СЛАВАЦКИЙ

 

Духовная поэзия

НОЯБРЬ

 

Волне бегущей – простор и воля.

Давно опавшая спит листва.

Над порыжелым, забытым полем

Ноябрь слагает свои слова.

 

Он – всё о небе, о нём, высоком,

И птицы – древние письмена.

Мигает лужа холодным оком

Под ветром северным дотемна.

 

Деревьев чёрных грустны объятья.

Печально мокнет безгласный лес.

Вдруг светлой Божией благодатью

На нас спускается снег с небес.

 

И сразу сердцу как будто легче.

Свежеет воздух. Спокойней сны.

Снег всё укроет и всё излечит,

Мы будем здравы и прощены.

Татьяна БАШКИРОВА

 

Духовная поэзия

ЗАПРУДЬЕ

По над рекою – туман годов

Движется, словно плот.

Тихая музыка Запрудов

колоколом поёт.

 

Эхом – как сказочная гроза –

воинов древние образа.

 

Битвы Донской огневую весть

помнит родимый край...

Сколько преданий сокрыто здесь,

сколько прекрасных тайн!

 

Около храма – живой узор

вновь лепестки совьют...

И не поймёшь: то ли слышен хор,

то ли цветы поют.

Роман СЛАВАЦКИЙ

 

ПАМЯТЬ

Платок старый бабушкин в клетку

В прорехах не греет давно.

На горке я в нём шестилеткой,

И бабушка смотрит в окно.

 

Хоть горюшка в прошлом немало,

Но всё-таки вспомнить хочу:

Вот бабушка словом спасала,

А я – лишь ожоги лечу...

 

Глядела с тоской на дорогу,

Я в то же окошко гляжу...

Но бабушка верила в Бога,

А я – лишь молитвы твержу.

 

Под снегом всё прошлое скрылось,

Наш сад стоит белый совсем.

Вот бабушка... та постилась.

А я – просто мясо не ем...

Татьяна КОНДРАТОВА

 

ПОКРОВ

Сойди, Покров, на Русь – спокойным чистым снегом,

Над отдыхом полей пролейся голубым

Всевидящим огромным светлым небом –

Покоить города, стоящие под ним.

 

Как храма чистоту, предзимнюю прохладу

Шумливой дай толпе под звон колоколов,

И в душах всех людей не суету – отраду –

Негаснущей свечой своей зажги, Покров!

 

К обочине шоссе затихшее припало,

Печально дремлет куст – к зиме совсем погас.

Простит ли Небо нас – никчемных и усталых,

Как всё прощает нам земля, покоя нас...

Татьяна БАШКИРОВА

 

ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

 
 
Николай открыл глаза и сразу понял, что находится в больнице. Об этом напомнила и резкая боль в ногах. Она пришла к нему неожиданно, выбив из привычной колеи, разрушив все планы, буквально в один день изменив всю его жизнь. Теперь началась другая: однообразная, никчёмная, унизительная, если вообще можно назвать это жизнью. А ведь он ещё совсем молодой, у него много друзей, с которыми любил посидеть за бутылочкой, душа любой компании, красавец-мужчина в расцвете лет. Несмотря на то, что был женат, в его общении периодически появлялись и подруги. Такая вольная жизнь мужа не нравилась Светке, а потому год назад она ушла от него, забрав маленькую дочь.
А ему холостяцкая жизнь понравилась: не надо каждый раз сочинять оправдания за невесть где проведённую ночь, и зарплатой можно распоряжаться по своему усмотрению. Он всегда регулярно приносил Светке, которая жила теперь у своей матери, алименты за дочь, виделся с Алёнкой редко. А она очень страдала, когда он уходил от них.  
Так пролетел год, как один день. А вот сейчас он в больнице.  «Вспомнит ли кто о моём существовании теперь, когда мне так нужна помощь?» – часто думал Николай, лёжа на жёсткой больничной койке.
Соседа навещали часто: то жена принесёт домашних гостинцев, то дочь или сын забегут, нагруженные фруктами и разными деликатесами. Сначала Николай завидовал Степанычу, но потом смирился со своим одиночеством, и потекли унылые дни похожие друг на друга. С утра капельница, уколы, всякие процедуры.  
Постепенно Николай вовсе потерял интерес к жизни, начал свыкаться с мыслью, что он – человек обречённый и никому не нужный. Передвигался он самостоятельно только до туалета, и то на костылях, а на более длительный путь у него не хватало сил. Иногда брал у соседа газеты или журналы. Читал их без всякого интереса, и вскоре ему становилось скучно.
Однажды сосед протянул какую-то объёмную книгу с крестом на красной обложке.
– Держи, Никола. Может быть, эта книга тебя заинтересует. Только учти, что обращаться с ней надо очень аккуратно. Брать её нужно только чистыми руками, нельзя мять страницы, загибать их.
– Понял, Степаныч, – нехотя беря книгу в руки, произнёс Николай и прочитал название «Евангелие». – А что это?
– Это самая важная часть Библии – Благая весть.  
«А ведь я слышал про эту книгу. Кажется, по телевидению что-то о ней рассказывали, да я слушать не стал, не интересно мне тогда было», – вспомнил вдруг Николай и, почему-то волнуясь, раскрыл Евангелие и удивился: за новой обложкой оказались пожелтевшие истёртые страницы. Читал из любопытства, иногда откладывал, так как начинала болеть голова, одолевал сон. И всё же сумел прочесть до последней строчки.  
– Ну, как? Понял ли всё? – поинтересовался сосед.
– Честно признаться, ничего не понял. Там жизнь совсем иная, на нашу почти не похожая. Конечно, сердцем чувствую, что в этой книге есть какой-то смысл, но умом не разумею. Ещё понял, что в ней есть что-то особенное, предназначенное лично для меня. Что это – пока не могу понять, но зацепило за душу сильно.
– А ты, Никола, не расстраивайся. Эта книга самая главная на Земле, но не всякому дано сразу понять её. Теперь читай снова, но медленно, вникая в каждое слово. И Господь откроет тебе все тайны. Я с этой книгой знаком с детства.
– И ты всё время читаешь её? – удивился Николай.
– Да, постоянно, каждый день, многие главы наизусть уже выучил. Это входит в утреннее правило. Нужно читать хотя бы одну главу ежедневно.
Устроившись поудобнее, Николай снова начал чтение с первой страницы. Только теперь не торопился, хотя читал много, каждую свободную минуту. Завершив главу, долго размышлял над ней. Иногда спрашивал у Степаныча про непонятную притчу или просто беседовал с ним, обсуждая что-то заинтересовавшее. Глава 15-я от Иоанна особенно поразила Николая. Перечитал её несколько раз, а потом повторял про себя слова Иисуса Христа: «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас».  
«Нигде ничего подобного не читал о любви. Выходит, в нашей жизни её нет, потому что на каждом шагу – зло, предательство, ненависть…»
От этих мыслей Николаю стало даже жутко, и он переключился на себя: «А я? О матери родной забыл совсем, о сестре. Жена у меня была хорошая. А дочка как меня любит! Почему же я променял семью на друзей и подруг, а они даже не поинтересовались, что со мной. Их осуждаю, а сам тоже хорош: матери не звонил с полгода, а когда в деревне у неё был, так уже и не помню. Света с Алёнкой тоже, наверное, волнуются…  
– Степаныч, одолжи  сотовый на пару звонков своим, а расходы я тебе компенсирую, – заметив, что сосед ещё не спит попросил он.
– Бери, разговаривай сколько надо, и компенсации мне твоей не нужно.
Николай достал записную книжку, радуясь, что взял её с собой.
– Здравствуй, Марина! – волнуясь, произнёс, услышав голос сестры. – Как там с мамой поживаете?
– Привет, братец! Где так долго пропадал? Я тебе звонила, так телефон твой оказался отключенным. Мама говорит, что у неё сердце последнее время о тебе болит. Сейчас в магазин пошла, вот расстроится, что не смогла поговорить с тобой.
– Прости меня ради Бога! Не хотел вас огорчать, но я уже почти месяц в больнице. Ноги отказали, артрит. Он практически не лечится…
– А Света не могла сообщить нам об этом?
– А она сама ещё не знает. Не живем мы вместе, ушла от меня Светка год назад.
– Ты и это скрывал! Совести у тебя нет совсем, братец, – заплакала Марина, – Скажи хоть, где лежишь…
После этого разговора Николай долго не мог успокоиться. Мысленно представлял, как сестра рассказывает матери о его беде, как они обе плачут, жалея его непутёвого.
Немного переведя дух, решил позвонить Светке. Она не сразу взяла трубку.
– Свет, это я, Николай. Здравствуй, как вы там с Алёнкой поживаете?
– Здравствуй! У тебя другой телефон, оказывается. Я тебе звонила, но ты не ответил. А у нас всё нормально. Ты-то как живёшь? Алёнка соскучилась по тебе очень.
– Я в больнице. Лежу уже давно. Не звонил, так как сотовый зарядить нечем.
– Как же  туда угодил? Ты ведь, помнится, ни разу ещё серьёзно не болел.
– Ноги у меня отказали. Они и раньше болели, но я внимания не обращал, а теперь калекой стал, еле на костылях передвигаюсь. Поэтому и не звонил, если честно сказать.
– А что врачи? – в голосе Светки Николай уловил сочувствие.
– Говорят, что будет нужна коляска.
– А где ты лежишь? Мы с Алёнкой завтра приедем, только духом не падай!
От разговора со Светкой Николай так разволновался, что даже майка на спине взмокла. Отдохнув, позвонил на работу своему сменщику. Тот удивился и пообещал навестить.
Коля почувствовал, как сразу легче стало на душе. «Во всём сам виноват, гордыня моя, – казнил он себя. – Ждал, что все кинутся искать меня, а чем я это заслужил? Что сделал хорошего? – задавал себе вопросы, не замечая, что подушка уже совсем намокла от слёз.
Проснулся рано, а потом, после капельницы, задремал снова.
– Ну, здравствуй, братец, – услышал он и открыл глаза. Рядом с кроватью стояла Марина. – Долго же ты спишь, однако, – наклонилась к нему и поцеловала. – А мы с мамой с раннего утра к тебе добираемся. Медсестра пускает в палату только по одному, поэтому мама сейчас со Светой в коридоре.
– Спасибо, что приехали. Честно сказать, не ожидал, что вы все так быстро навестите меня.
– Ладно уж благодарить, не за что. Лучше скажи, почему целый месяц молчал или вовсе забыл о нас? – глаза у сестры заблестели.
– Не плачь, Марин. Всё образуется, а меня простите. Думал, кому я нужен такой непутёвый, а теперь ещё и калека…
Вечером Николай долго не мог заснуть. Вспоминалась встреча с матерью. Попросил прощения у неё за всё: что редко вспоминал о ней, годами не показывался в родном доме, не звонил подолгу, и за многие, нанесённые ей обиды, о которых вдруг неожиданно вспомнилось.  
Она гладила его больные ноги и приговаривала:
– Ты не расстраивайся, сынок, всё хорошо, я на тебя не обижаюсь, ты только поправляйся скорее. Врачи-то помогут встать на ноги?
– Обязательно помогут. Ты не переживай. Всё образуется, – теперь уже он успокаивал мать.
– Ну, дай-то Бог! Он Всемилостив, молюсь Ему за тебя. Не сразу, может, но обязательно услышит Господь мою материнскую молитву. И Пресвятой Богородице, Заступнице нашей, тоже молюсь, на Её помощь сильно надеюсь…
– Молись, мама, обязательно молись. Я недавно узнал, что Бог всех нас любит и нам завещал любить Его и друг друга. А мне привези икону Спасителя, тоже буду молиться. Я сейчас многое понял. Почему же, мама, я раньше не знал о Боге? Не научила ты меня…
– Время было такое, Коля. Сама недавно стала в церковь ходить…
 Николай смотрел на мать, и сердце его наполняла жалость к ней, маленькой, седой, плачущей о нём, недостойном сыне, но всё равно горячо любимым ею. В тот момент он чувствовал себя нашалившим ребёнком, расстроившим мать, хотелось прижаться к ней, обнять, успокоить.  
– Прости меня, мама, за всё, если сможешь…
*       *       *
Вздохнув, Николай с трудом перевернулся на другой бок. Он уже начинал свыкаться с болью, отступающей на время от уколов и таблеток, но мысль о том, что он не сможет ходить, как прежде, приводила почти в отчаяние.
Потом снова закрыл глаза и продолжил вспоминать: после матери в палату вошли Светка и Алёнка. Степаныч быстро сообразил, что им надо побыть одним, и вышел. «Боже мой, а я, оказывается, так соскучился по ним! Только сейчас это понял. Алёнка прижалась к моей небритой щеке, а у неё такая нежная кожа, могла поцарапаться о щетину. Даже Светка чмокнула в ухо! А какая она красивая у меня! Почему же я раньше не замечал?»
– Ну, здравствуй, конспиратор! – старалась выглядеть весёлой. – Ты что, забыл, что у тебя есть жена и дочь? Сиротой казанской прикидываешься, не стыдно? И чем же ты здесь питался? – поинтересовалась она, выкладывая из сумки баночки и пакетики, потом достала большой свёрток. – Вот тебе чистое бельё. Всё грязное заберу в стирку. А теперь обедать!
Кушая, Николай то и дело бросал взгляды на жену и дочь, которые внимательно наблюдали за тем, с каким аппетитом он ел. А ему всё ещё не верилось, что всё происходит наяву, что рядом с ним его семья, которая о нём заботится.
– Беседовала с твоим лечащим врачом. Он сказал, что диагноз у тебя очень серьёзный, понадобится даже коляска. Но знаю и другое: врачи иногда ошибаются. Давай будем надеяться!
– Спасибо тебе, Светик.
Они ушли, а он всё никак не мог прийти в себя. «Наверное, это был самый счастливый день в моей жизни», – решил он, засыпая.
Теперь дни летели быстро. Капельницы и уколы больше не казались ужасно неприятными процедурами, а таблетки горькими, как хина. В свободное время он продолжал читать «Евангелие», которое мать недавно привезла ему вместе с небольшой иконкой. Николай неумело молился перед образом Спасителя, когда оставался в палате один. Вечерами, после работы, забегала Света, приносила что-нибудь вкусненькое, бывало, они приходили вместе с Алёнкой. 
Иногда приезжали мать или Марина. Лечащий врач однажды даже заметил:
– Да, больной, ты у нас просто молодец! Поправляться начал. Хочу обрадовать: анализы твои стали намного лучше, и появилась надежда, что дела поправятся. Бегать ты, конечно, не сможешь, а вот костыли отставишь.
На днях, когда Игорь зашёл в очередной раз проведать его, Николай заверил бывшего сменщика, что сможет выйти на работу:
– Думаю, что охранником смогу работать. Ты уж передай это начальству, пожалуйста. Сейчас вот врачи учат меня ходить, а там и выписка скоро…
*    *    *
… Сегодня Николай волновался с раннего утра: его выписывали домой.
– Дальше лечиться будешь самостоятельно, – сказал врач, – практически всю жизнь придётся принимать лекарства, чтобы рецидивы не повторялись. И, конечно, веди здоровый образ жизни: исключи алкоголь, курение. Продолжай лечебную физкультуру и будешь жить… Вот так-то, Николай Иванович, будь здоров! – и крепко пожал на прощание руку. Потом вместе с медсёстрами он вышел проводить его на больничное крыльцо. Николай, опираясь на палочку, медленно спустился по высоким ступеням во двор, где около такси его ожидали Марина, Света и Алёнка. Когда он подошёл к ним, все радостно обняли его. У наблюдавших эту сцену работников больницы на глазах навернулись слёзы. Даже немолодой доктор, многое повидавший на своём веку, не удержался и, отвернувшись, тайком вытер глаза.
– Как же много значит для больного любовь его родных. Ведь мы его сразу записали в инвалиды, а он смог выкарабкаться, встать на ноги…
Через неделю Николай с супругой и дочерью отправились в деревню навестить прихворнувшую мать. О прежних своих «друзьях-товарищах» он больше не вспоминал. Да, беда, кажется, миновала, и начался новый этап его жизни. Он был счастлив, как никогда, выздоровев физически и духовно. И пусть ходит пока, опираясь на палочку, но у него есть большая поддержка. Родные любят его, а он любит их…
Тамара КУРБАЦКАЯ,
г. Воскресенск
Печатается в сокращении
 
НА СТРАСТНОЙ НЕДЕЛЕ
 
Рис. Василия ХРУЛЕВА
 – Иди, уже звонят. Да смотри, не шали в церкви, а то Бог накажет.
 Мать суёт мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв про меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю, что после исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна. Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие тропинки; крыши и тротуары сухи; под заборами сквозь гнилую прошлогоднюю траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи. Щепочки, соломинки, скорлупа подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену. Куда, куда плывут эти щепочки? Очень возможно, что из канавы попадут они в реку, из реки в море, из моря в океан... Я хочу вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря.
 Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи и не видит, что на задке его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу присоединиться к ним, но вспоминаю про исповедь, и мальчишки начинают казаться мне величайшими грешниками.
«На Страшном суде их спросят: зачем вы шалили и обманывали бедного извозчика? – думаю я. – Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят их и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей и подавать нищим по копейке или по бублику, то Бог сжалится над ними и пустит их в рай».
 Церковная паперть суха и залита солнечным светом. На ней ни души. Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в сумерках, которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его Божия Матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный, бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя бы на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще и мрачнее, и Божия Матерь с Иоанном Богословом кажутся мне одинокими.
За свечным шкапом стоит Прокофий Игнатьич, старый отставной солдат, помощник церковного старосты. Подняв брови и поглаживая бороду, он объясняет полушёпотом какой-то старухе:
 – Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни. А завтра к часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.
А между двух широких колонн направо, там, где начинается придел Варвары Великомученицы, возле ширмы, ожидая очереди, стоят исповедники... Тут же и Митька, оборванный, некрасиво остриженный мальчик с оттопыренными ушами и маленькими, очень злыми глазами. Это сын вдовы поденщицы Настасьи, забияка, разбойник, хватающий с лотков у торговок яблоки и не раз отнимавший у меня бабки. Он сердито оглядывает меня и, мне кажется, злорадствует, что не я, а он первый пойдет за ширму. Во мне закипает злоба, я стараюсь не глядеть на него и в глубине души досадую на то, что этому мальчишке простятся сейчас грехи.
 Впереди него стоит роскошно одетая, красивая дама в шляпке с белым пером. Она заметно волнуется, напряженно ждёт, и одна щека у неё от волнения лихорадочно зарумянилась.
 Жду я пять минут, десять... Из-за ширм выходит прилично одетый молодой человек с длинной, тощей шеей и в высоких резиновых калошах; начинаю мечтать о том, как я вырасту большой и как куплю себе такие же калоши, непременно куплю! Дама вздрагивает и идет за ширмы. Её очередь.
В щелку между двумя половинками ширмы видно, как дама подходит к аналою и делает земной поклон, затем поднимается и, не глядя на священника, в ожидании поникает головой. Священник стоит спиной к ширмам, а потому я вижу только его седые кудрявые волосы, цепочку от наперсного креста и широкую спину. А лица не видно. Вздохнув и не глядя на даму, он начинает говорить быстро, покачивая головой, то возвышая, то понижая свой шёпот. Дама слушает покорно, как виноватая, коротко отвечает и глядит в землю.
«Чем она грешна? – думаю я, благоговейно посматривая на её кроткое, красивое лицо. – Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!»
 Но вот священник покрывает её голову епитрахилью.
– И аз, недостойный иерей... – слышится его голос, – властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих...
 Дама делает земной поклон, целует крест и идёт назад. Уже обе щеки её румяны, но лицо спокойно, ясно, весело.
«Она теперь счастлива, – думаю я, глядя то на неё, то на священника, простившего ей грехи. – Но как должен быть счастлив человек, которому дано право прощать».
 Теперь очередь Митьки, но во мне вдруг вскипает чувство ненависти к этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу быть первым... Заметив моё движение, он бьёт меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же, и полминуты слышится пыхтенье и такие звуки, как будто кто-то ломает свечи... Нас разнимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен, кланяется в землю, но, что дальше, я не вижу; от мысли, что сейчас после Митьки будет моя очередь, в глазах у меня начинают мешаться и расплываться предметы; оттопыренные уши Митьки растут и сливаются с тёмным затылком, священник колеблется, пол кажется волнистым...
Раздаётся голос священника:
– И аз, недостойный иерей...
 Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно иду по воздуху... Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня в глазах мелькает равнодушное, утомлённое лицо священника, но дальше я вижу только его рукав с голубой подкладкой, крест и край аналоя. Я чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу строгий голос, и моя щека, обращенная к нему, начинает гореть... Многого от волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренно, не своим, каким-то странным голосом, вспоминаю одиноких Богородицу и Иоанна Богослова, распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить прощения.
 – Тебя как зовут? – спрашивает священник, покрывая мою голову мягкою епитрахилью.
Как теперь легко, как радостно на душе!
 Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай! Мне кажется, что от меня уже пахнет так же, как от рясы, я иду из-за ширм к дьякону записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки уже не кажутся мне мрачными, и на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы.
– Как тебя зовут? – спрашивает дьякон.
– Федя.
– А по отчеству?
– Не знаю.
– Как зовут твоего папашу?
– Иван Петрович.
– Фамилия?
Я молчу.
– Сколько тебе лет?
– Девятый год.
 Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь в постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как хорошо было бы претерпеть мучения от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить в пустыне и, подобно старцу Серафиму, кормить медведей, жить в келии и питаться одной просфорой, раздать имущество бедным, идти в Киев. Мне слышно, как в столовой накрывают на стол – это собираются ужинать; будут есть винегрет, пирожки с капустой и жареного судака. Как мне хочется есть! Я согласен терпеть всякие мучения, жить в пустыне без матери, кормить медведей из собственных рук, но только сначала съесть бы хоть один пирожок с капустой!
 – Боже, очисти меня грешного, – молюсь я, укрываясь с головой. – Ангел-хранитель, защити меня от нечистого духа.
На другой день, в четверг, я просыпаюсь с душой ясной и чистой, как хороший весенний день. В церковь я иду весело, смело, чувствуя, что я причастник, что на мне роскошная и дорогая рубаха, сшитая из шелкового платья, оставшегося после бабушки. В церкви всё дышит радостью, счастьем и весной; лица Богородицы и Иоанна Богослова не так печальны, как вчера, лица причастников озарены надеждой, и, кажется, всё прошлое предано забвению, всё прощено. Митька тоже причёсан и одет по-праздничному. Я весело гляжу на его оттопыренные уши и, чтобы показать, что я против него ничего не имею, говорю ему:
 – Ты сегодня красивый, и если бы у тебя не торчали так волосы, и если б ты не был так бедно одет, то все бы подумали, что твоя мать не прачка, а благородная. Приходи ко мне на Пасху, будем в бабки играть.
 Митька недоверчиво глядит на меня и грозит мне под полой кулаком. А вчерашняя дама кажется мне прекрасной. На ней светло-голубое платье и большая сверкающая брошь в виде подковы. Я любуюсь ею и думаю, что когда я вырасту большой, то непременно женюсь на такой женщине, но, вспомнив, что жениться – стыдно, я перестаю об этом думать и иду на клирос, где дьячок уже читает часы.
«БЛАГОВЕСТНИК» №3-2011